Непристойные предложения - Уильям Тенн

Фрума, как она до сих пор любит мне напоминать, была средой. Кэтрин Маклин и парень, с которым она тогда жила, Дейв Мейсон, сказали, что знают ту, которая мне действительно понравится. И пригласили Фруму.

После первого свидания с ней вечером в среду я сказал Бобу Шекли — он недавно развелся и в то время был моим лучшим другом, — что, кажется, нашел женщину женщин, на которой мне следует жениться. Боб спросил, когда я собираюсь снова с ней увидеться.

«Вечером в субботу», — ответил я.

«Узнай, есть ли у нее подруга», — попросил он.

Подруга у Фрумы была, ее звали Зива, и Боб с Зивой поженились через месяц после нас с Фрумой. Мы все жили в Гринвич-виллидж, не слишком долго, но преимущественно счастливо, в двух-трех кварталах друг от друга.

Потом на нас с Бобом обрушился творческий ступор. Не слишком долгий, но весьма неприятный. Для Боба он стал большей неожиданностью, чем для меня, потому что я всегда писал нерегулярно, когда появлялась хорошая идея, в то время как Боб был весьма продуктивен.

Мы с Бобом активно и встревоженно обсудили, как нам избавиться от ступора. Среди придуманных нами средств было снять на двоих меблированную комнату в качестве кабинета и добавить в нее два предмета обстановки — стол для печатной машинки и тяжелый деревянный стул с намертво закрепленными кандалами. Каждое утро мы оба будем приходить в кабинет в девять утра, и один будет приковывать другого к стулу. И не отпускать, как бы он ни умолял и какие бы отговорки ни выдумывал, пока не стукнет час дня или пока он не напечатает четыре страницы хорошего, пригодного к публикации текста. Затем кандалы будут сняты, и второй займет место первого на тех же условиях — до пяти вечера или четырех страниц хорошего текста. Конечно, если четыре страницы появятся быстро, а писатель будет еще бодр, он может писать дальше, пока не придет время освобождения.

Мы считали этот план замечательным и рвались испытать его. К сожалению, и Фрума, и Зива заявили, что он ужасен, и просили нас этого не делать. Мы с Бобом обменялись комментариями насчет несчастливой женской слабости и попробовали придумать что-нибудь другое.

В итоге мы договорили о следующем: встречаться по утрам пять раз в неделю в ближайшей кафешке и приносить по четыре страницы нового текста. Кто опоздает на встречу или не принесет требуемых четырех страниц — платит пять долларов в фонд, которым заведуют наши жены. Всякий раз, когда в фонде будет накапливаться достаточная сумма, мы будем тратить ее на театральные билеты для нас четвертых.

И это сработало, действительно сработало, по крайней мере, на время. Я раскошеливался чаще Боба, потому что родился на месяц позже положенного и так и не наверстал упущенное: я постоянно опаздываю. Однако мы оба снова писали и продавали написанное — ради чего все и задумывалось.

Однажды утром я не мог придумать хорошую историю. В отчаянии накатал четыре страницы какой-то белиберды и поспешил на встречу с Бобом. Он тоже принес свои четыре страницы, и они выглядели очень хорошо и профессионально. А также немного знакомо.

Ну конечно! — догадался я. Это были четыре страницы из одного из его первых опубликованных рассказов, который мне очень понравился, и я его запомнил. Я обвинил Боба в мошенничестве. Он раскололся и выложил пять долларов. В праведном гневе я вернулся со своими четырьмя страницами домой.

Я положил перед собой эти четыре страницы — тысячу слов чисто повествовательной болтовни — и задумался, нельзя ли что-нибудь из этого извлечь. Как выяснилось, можно: получился «Лиссабон в кубе». (Если хотите знать, на что похож оригинал, отсчитайте тысячу слов от начала рассказа.)

Я назвал рассказ «Лиссабон в четвертой степени» и отправил в «Гэлекси» (Galaxy) Хораса Голда. Не найдя, к чему придраться — хотя он очень пытался, — Голд заменил мое название своим. Я сохранил его для этого сборника — покойный Хорас заслуживает небольшого памятника в прозе.

Если спросите Боба Шекли, он будет клясться, что все было наоборот — сжульничать пытался я. Не слушайте его.

А вот почему я написал этот рассказ.

Я уже сам не знаю, зачем пишу научную фантастику, разве что мне за нее платят — и, черт побери, благодаря ей у меня сложилась репутация. Но пятьдесят лет назад я думал, что на мне лежат некие обязательства, и по крайней мере одно из них я ощущаю до сих пор.

Это мой долг — действительно долг, с учетом того, что я за человек, что знаю и во что верю — подготовить собратьев-людей к тому, с чем они столкнутся вскоре, самое позднее, через одно-два поколения. Что бы я ни писал — сатиру, трагедии или обычные драмы, — я должен подготовить человека к тревожному открытию: он и его вид перестанут быть единственным ребенком природы.

Вселенная очень велика, и мы не только перемещаемся по ней физически, но и посылаем сигналы во всех направлениях, которые можем придумать. Мы думаем — а значит, мы существуем. И рано или поздно неожиданно увидим — или услышим кого-то. Обнаружим, что у нас есть крайне умные родичи.

В первую очередь я молюсь о том, чтобы мы не оказались мышами, которые потревожат кошек. Во вторую — о том, чтобы они не слишком опередили нас в технологическом смысле. Я не хочу, чтобы генеральный секретарь ООН сыграл роль Монтесумы для какого-нибудь галактического Кортеса. А еще я молюсь о том, чтобы мы сумели сосуществовать с разумными существами, которые появились в ходе совершенно иной эволюции, чтобы мы смогли пользоваться и наслаждаться совершенно различными технологиями, произведениями искусства, философскими и религиозными воззрениями. Чтобы мы оценили тот факт, что есть множество форм разума — и его высшие формы неизменно сталкиваются с тем, что, как и мы, называют трагедией жизни.

Вот почему я пишу космические комедии.

Написано в 1956 году, опубликовано в 1958-м

Критерий от балды

Помните афоризм про старую английскую правовую систему? «Пусть рухнут небеса, но правосудие должно свершиться»? Так вот, свершилось ли оно в этом случае?

Дано три личности. Разумный примат с Сола III — в техническом смысле, человек. Столь же разумное ракообразное с Проциона VII — иными словами, эрудированный лобстероморф. И компьютер модели «Малколм Мовис омикрон бета», достаточно разумный, чтобы проложить маршрут из одной звездной системы в другую, а также состязаться с большинством биологических умов во всевозможных играх, от бриджа до шахмат и двойного зоньяка.

Теперь добавим кораблекрушение. Ветхое, дырявое каскасское грузовое судно разваливается в дальнем