Непристойные предложения - Уильям Тенн

Тем не менее, проморгавшись, он снова открыл глаза, как ребенок нехотя открывает рот, чтобы принять вторую ложку касторки.

Да, они были точно такими же, какими он их и запомнил. Довольно-таки жуткие.

Стол не имел какой-либо определенной формы, а по его периметру на расстоянии пары дюймов друг от друга находились толстые, круглые выступы. Опираясь на эти выступы, примерно в шести футах справа от него, болтались двое существ, выглядевших как черные кожаные чемоданы. Однако вместо ручек или ремней они изобиловали множеством черных щупалец, десятки и десятки щупалец, каждое второе или третье из которых заканчивалось влажным бирюзовым глазом, который защищали пара столь объемных ресниц, что не увидишь даже в рекламе лучшей туши для глаз.

По центру каждого чемодана, словно бы в целях придания дополнительного декоративного эффекта, размещалось целое скопление других синих как небо глаз, но уже без ресниц. Эти глаза состояли из множества мелких, сверкающих фасеток, похожих на драгоценные камни. На странном теле не было никаких признаков ушей, носа или рта, однако в изобилии виднелась слизь, плотная сероватая слизь, сочившаяся из черных тел и равномерно капавшая на пол.

Слева, примерно в пятнадцати футах от него, там, где от стола отходил длинный «мысок», виднелось еще одно из этих существ. Оно держало «в руках» пульсирующий сфероид, на поверхности которого периодически появлялись яркие пятна света.

Насколько Мэншип мог определить, все видимые глаза этих троих тварей пристально следили за ним. Он вздрогнул и инстинктивно попытался вжать голову в плечи.

— Хорошо, профессор, — внезапно сказал кто-то. — Что вы можете сказать по этому поводу?

— Я бы сказал, что это самое худшее пробуждение в моей жизни, — с чувством выпалил Мэншип. Он готов был распространяться на эту тему, и описать все в самых красочных деталях, но его остановили две вещи.

Первая — он не понял, кто именно задал вопрос. Он не увидел в этом огромном, донельзя влажном помещении рядом с тремя снабженными щупальцами чемоданами никаких людей, да и вообще живых существ.

И второе, что его остановило, это ответ на вопрос, который был дан кем-то еще, не дослушавшим слова Мэншипа и совершенно их проигнорировавшим.

— Вполне очевидно, — сказал этот кто-то, — что эксперимент закончился весьма удачно. Он обосновал наши расходы и долгие годы тяжких исследований. Сами убедитесь, Советник Гломг, что односторонняя телепортация — свершившийся факт.

Мэншип определил, что голоса раздавались справа от него. Более широкий из двух чемоданов, по всей видимости «профессор», которому был адресован вопрос, говорил с более узким чемоданом, медленными плавными движениями переводившим свои стебельковые глаза с Мэншипа на собеседника. Но откуда, черт возьми, доносились эти голоса? Откуда-то из их тел? Но ведь не было же никаких признаков речевого аппарата!

«И ВООБЩЕ, — внезапно взвизгнул воспаленный разум Мэншипа, — ПОЧЕМУ ОНИ ГОВОРЯТ ПО-АНГЛИЙСКИ?»

— Я это вижу, — признал Советник Гломг с той прямолинейной честностью, которая только и могла быть свойственна чемодану. — Это действительно свершившийся факт, профессор Лирлд. Но что именно это нам дает?

Лирлд приподнял тридцать или сорок щупалец таким образом, что Мэншип завороженно признал в этом жесте театральное и нетерпеливое пожатие плечами:

— Телепортация живого организма с астрономической единицы 649‐301‐3 без помощи передающего устройства на планете-источнике.

Советник повернул свои глаза обратно к Мэншипу:

— Вы называете это «живым организмом»? — с сомнением спросил он.

— Ну что вы, Советник, — запротестовал профессор Лирлд. — Давайте обойдемся без этих флефноморфизмов. Существо очевидно обладает сознанием, очевидно подвижно, и после ряда опытов…

— Хорошо. Оно живое. С этим я соглашусь. Но сознание? Похоже, что оно вообще не пмбффирует, где я стою. И эти ужасные одинокие глаза! Их всего два, и они такие плоские! Эта абсолютно сухая кожа без каких-либо признаков слизи. Я признаю, что…

— Вы тоже, знаете ли, вовсе не образец небесной красоты, — Мэншип был до глубины души уязвлен, поэтому не сдержался.

— Я склоняюсь к флефноморфизму при оценке инопланетных форм жизни, — продолжил собеседник, как будто Мэншип ничего не говорил. — Я — флефноб и горжусь этим. В конце концов, профессор Лирлд, я видел самых невозможных существ с ближайших планет, которых привозили сюда мой сын и другие исследователи. Так вот, самые странные из них и даже самые что ни на есть примитивные могли пмбфф! Но вот это же ничтожество! В нем нет ни малейшего, едва уловимого намека на апмб! Это жуткое существо из потустороннего мира, вот что это такое!

— Вовсе нет, — попытался успокоить его Лирлд. — Это всего лишь научная аномалия. Возможно, в отдаленных уголках галактики, где часто встречаются животные вроде этого, сложились такие условия обитания, где пмбффирование не является необходимостью. Тщательное изучение данной особи позволит нам довольно быстро все прояснить. Тем временем, мы доказали, что жизнь существует в других районах нашей галактики, а не только в ее центре со множеством солнц. А когда придет время, и мы начнем проводить исследовательские полеты в те районы, бесстрашные искатели приключений вроде вашего сына отправятся туда, обладая всеми необходимыми знаниями. Они будут понимать, что их ждет.

— Послушайте! — воскликнул Мэншип в отчаянии. — Вы вообще слышите меня или нет?

— Можете здесь все обесточить, Шрин, — сказал профессор Лирлд. — Нужно экономить энергию. Думаю, что мы получили от этого существа все, что нужно. Если подобные ему еще будут материализовываться, то прибудут сюда с остаточным лучом.

Флефноб слева от Мэншипа начал быстро вращать странный сфероид, который держал в щупальцах. Низкое наполнявшее здание гудение, которое Мэншип не замечал раньше, полностью прекратилось. Шрин внимательно смотрел на пятна света, видневшиеся на его инструменте, и Мэншип внезапно понял, что это показания приборов. Да, именно так — показания приборов.

Хорошо, как я это понял? — спросил он сам себя.

Все очевидно: если они не слышали его, как бы громко он ни кричал, если не демонстрировали никаких признаков понимания того, что он вообще кричит, и если они занимались таким совершенно невообразимым делом, как разговор на его родном языке, значит, они были телепатами. К тому же не имевшими ничего, что напоминало бы уши или рот.

Он внимательно слушал, как Шрин задает вопросы своему руководителю. Похоже было, что он слышит ушами слова, английские слова, которые произносились четким, звучным голосом. Однако было и одно существенное отличие. Отсутствовало некое качество, то самое, что отличает вкус свежего фрукта от искусственного заменителя вкуса. А за словами Шрина слышалось низкое бормотание других слов, неупорядоченных фрагментов предложений, которые иногда становились достаточно слышимыми, чтобы понять то, что опускалось из основной «беседы». Мэншипа озарило: именно так он узнал, что меняющиеся