Теорема тишины - Александр Дэшли

Огрызки те к рассвету пожелтеют, а ты уже будешь ого-го где, сползать вместе с земным краем черт знает куда. Что ж, куда весь мир — туда и мы! Делай что должно, как говорится, и будь что будет.

Короче, когда Анни предложила сыграть, я ужасно расчувствовался и обрадовался, что снова выйду победителем. Только эта зануда не согласилась, эта жуткая косоглазая Лидия. Она не то что Анни, Анни — вот это огонь-баба. Хозяин без нее чихнуть не решается, а сама она — молчок, уж такая тихоня, уж такая шелковая! А Лидия прямо так в лоб и блеет:

— С какой это стати нам играть в мяч в доме? Да еще в Круглой комнате! Она была задумана вовсе не для этого.

Господи, ну какая же скучища! Что она, слепая или глухая на свет родилась, если не разумеет, что на улице снег на сотни лиг вокруг, до самых плеч моих — всё снег, она-то сама в нем вообще утонет и только черные волоса ее патлатые останутся наружу торчать. А тоска смертельная кругом, и так еще месяц, а то и два, и деваться нам некуда из этого гиблого домишки, который бог знает как угораздило очутиться на здешней равнине. А она глядит, по любимому своему обычаю, как сквозь туман, в толк не берет даже самых простых вещей. Хмыкнула потом эдакой королевой и уплыла.

Оно, конечно, уже старо, с этим не поспоришь. Говорят, на севере выдумали такие штуковины из дерева; ты из него делаешь полоски, вот с ладонь мою толщиной, и на концах обязательно вырезываешь махонькую такую рыбку, или могучую птицу, или быстроногого оленя, или хитроумную обезьяну. Это чтобы жажду земли от себя отвадить, и не засосал тебя ни снег, ни ил подснежный. И после всего этого на полоски те вставай и ехай куда душе угодно! Весело-то как! Да только у нас тут, в степи, ни деревца не сыскать, даже самого пакостного.

А мяч мы, несмотря ни на какую Лидию, погоняли первый сорт. Пес с нами просто ополоумел от счастья. Я всех, уж конечно, обставил, а вот Анни, хоть сама и предложила, проигралась в пух, бедняжка.

Я потом очкарика расспросил.

— Слышь, — говорю, — очкарик! Чего это баба твоя такая невоспитанная? Я ей любезность сделал, пригласил в игру, мы бы и помирились уже с ней до конца. Как это она отказывается, когда я сам пригласил!

Тогда очкарик мне стал толковать, что я, мол, ничего не смыслю в какой-то там энампсиации. Много он знает сам-то!

— А ты, — говорю, — ничего не смыслишь в куртуазных манерах. И баба твоя уж тем более.

И все ж таки пускай очкарик и Лидия снова были в тот вечер не на высоте, провели мы его все вместе очень даже ничего. Это вот тогда-то я жаловался на скучищу, а теперь тогда что!.. Тогда у нас к тому же еще и марципановые карамельки не кончились. Лидия нам их раздавала из бумажного мешочка, но я-то всегда знал, что она волк в овечьей шкуре; карамельки брал, но не особенно оттаивал на ее счет. Много чести.

И вот настал этот треклятый январь, самое гнилое время в году, и вот сижу я в Круглой комнате после завтрака, как пьяный, потому что спал, пялюсь в окно на поганый снег, и все меня бесит, аж до самого нутра пробирает. Очкарик, как самый заправский юродивый, срисовывает себе в книжечку что-то с окна. Нет, вы слыхали хоть раз про такое?! Я в отчаянии! Я заперт в бескрайних снегах в каком-то доме умалишенных на пятерых, и в ту минуту, когда мне это становится ясно, как раз, как по заказу, раздается этот самый рёв. Очкарик подскочил, как будто его в задницу кто укусил, и давай мельтешить:

— Что такое? Что такое? Пожар?

— Да угомонись ты, — говорю. — Может, просто он вдруг понял, какое он дерьмо на самом деле. Или от баб устал наконец.

— А может, он палец себе отхватил пилой, — рассудительно так говорит очкарик. — Наш долг оказать хозяину дома всестороннюю помощь.

— Ну вот иди и оказывай, сегодня твой черед вышел. Я замаялся уже с ними со всеми.

Кто-то с грохотом сбежал вниз по лестнице и помчался в кухню. Мы услышали, как хлопнула черная дверь, а потом снова раздался вопль, как будто кого-то и впрямь режут живьем. Очкарик сказал:

— Нехорошо уклоняться от встречи с опасностью, Ланцелот, и вам это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было.

Надо сказать, другим парням, им все-таки есть на кого положиться — за кем лев ручной так хвостом и таскается, что смотреть тошно, за кем волшебник, а я на всем белом свете один-одинешенек. Очкарик, конечно, еще туда-сюда, но на самом деле все всегда приходится решать самому. Так что, уж конечно, пришлось мне встать, и мы вместе отправились в кухню, поглядеть, в чем там дело.

А дело-то, само собой, не стоило и выеденного яйца. В углу, под шкафчиком с чечевицей и фасолью, стояла несчастная Анни и прижимала к животу тарелку. К чести ее сказать, напуганной или удивленной она не казалась — держалась вполне себе молодцом. А вот хозяин выглядел еще более ненормальным, чем обычно, и смотреть на это было крайне неприятно. Он выпучил глаза и таращился на Анни так, как будто она превратилась во что-то ужасное — в человека с песьей головой или в морского змея.

— Что ты творишь! — орал он. — Что же ты творишь!..

— Я не нарочно, — говорит Анни. — Честное слово!

Очкарик, как обыкновенно он это устраивает в таких случаях, сделал бархатистый эдакий голосок, как у самого первостатейного попа, и говорит:

— Коллега, не могли бы вы объясниться? Растолкуйте нам, пожалуйста, что здесь происходит, все-таки мы так перепугались, когда вы закричали. Ланцелота вы разбудили, а я по вашей воле испортил нечаянной кляксой превосходный чертеж.

Фанатик!

— Я не спал, — вмешался я, но очкарик обычно слышит только то, что хочет слышать сам.

— И кроме того, мы как-никак ваши друзья.

Лучше бы он всего этого не говорил, потому что эти двое тут же пустились в объяснения. Наш-то лапами крутит-вертит, ни дать ни взять медведь на капкан нарвался. Кто бы мог подумать! Ведь такой обычно спокойный, вообще будто чуть живой, ну фу-ты ну-ты! — и ничем его не проймешь. Я уже