Теорема тишины - Александр Дэшли

кажутся голубыми, а под ногами такие беленькие цветочки, которые будто бы светятся. У всего этого такой дурацкий сказочный вид, что я даже во сне пытаюсь вспомнить, с какой же детской иллюстрации я это взяла. Если уснуть глубоко, то приходишь к обрыву над рекой, а на обрыве стоит дом, точь-в-точь такой же, как наш. И весь другой берег тоже порос елями, соснами, так что совершенно ясно, что конца этому лесу не будет никогда.

В одной книге сказано, что мир — это олень, а леса — его рога, царственный венец на его макушке. Я хотела бы научиться смотреть на вещи так, как это делает он — наш хозяин. Он созерцатель, настоящий, чистосердечный, какими были только древние греки и средневековые восточные поэты. Он считает, что Бог — это просто его сосед. Он умеет созерцать, не размышляя; размышлять ему незачем, он — обладатель истины, которая превращает любые размышления в пустое ребячество. Профессор этой истине меня так и не научил: она неизвестна ему самому. Каждый год, когда я впервые вижу цветущую сирень или срываю первое августовское яблоко с ветки, свесившейся через забор чужого сада, или когда я замечаю на улице первого велосипедиста и любуюсь алмазным мельканием спиц, забрызганных водой из луж, или когда я впервые отпускаю погулять кошку и под вечер она крадется домой из своего параллельного мира по карнизу с таким видом, будто она — золотистый лев в пурпурных травах Африки, а потом сворачивается в кресле в полосатую спираль, как ископаемый моллюск, и почему-то ужасно приятно пахнет болотом, — вот тогда я говорю себе: ты снова оставлен на второй год, человек, ты снова ничего не понял; перечитывай же, перечитывай учебник, раз ты такой бестолковый, переслушивай весенних лягушек и осенних птиц, пока не постигнешь устройство вселенной хотя бы на троечку. Тебе это позволено — так будь благодарен, целуй руку, обещай стать прилежнее. Вот только проку от этого никакого, так и остаешься изумленным ребенком в скособоченном и пестром шатре бродячих циркачей — каждый год тебе немного боязно, что ты незаметно разучился терять голову от их фокусов, и каждый раз чуть не плачешь от радости, видя незамутненным свое любимое, свое ненаглядное чудо.

И вот я вхожу в дом и иду по знакомым комнатам, поднимаюсь по лестницам, и мне даже жутко становится, насколько непривычно падает свет на самые обыкновенные предметы: тарелки на сушке, кресла в Круглой комнате, мои гребенки на прикроватном столике. Я подхожу к окнам и вижу качающиеся сосновые ветви, каких-то смешных белок, как с конфетного фантика. Они шествуют по веткам с таким умопомрачительным видом, как будто они кинозвезды, решившие прогуляться по магазинам. Я пытаюсь все это запомнить, но ничего не выходит. Когда я просыпаюсь, за окнами все то же: горы, море, опустевшие пляжи, последние в сезоне отдыхающие, кутающиеся в модные шерстяные палантины. Мы тут все сошлись на том, что у нас зима, и это очень обнадеживает. По крайней мере, чаю нам хочется всегда в одно и то же время.

Мне очень по душе этот дом, хотя почему-то окружающие обставили дело так, что на мне теперь держится все хозяйство: яичницы, кексы с цукатами к вечернему чаю, всяческие бульоны, чистка кастрюль, подметание полов, выбивание этих несносных тряпичных ковриков, которые мастерит хозяин. Он ведь и вообразить себе не может, чего стоит сбить с такого коврика налипшую собачью шерсть. Он знай себе сидит в своей мастерской и продолжает без конца создавать и создавать этот дом, никак не может остановиться. А уж кто в нем будет прибирать и готовить — это не его забота. Пока я обхожу утром комнаты и проверяю, все ли в порядке, я прислушиваюсь: чем он занят сегодня. Гончарный круг шипит, мягко, как галька, которую море ворошит у себя в кармане прибоем, а напильник свистит, как ярмарочный глиняный петушок. Стук молотка у него выходит то веселым, то торжественным, а иногда в мастерской ни звука не раздается. Но это обман: если так, значит, он шьет, или расписывает посуду, или режет по дереву. Он никогда не сидит без дела, а по делам можно узнавать его мысли, куда лучше, чем мои — по моим стихам.

Наверное, поэтому я и встревожилась раньше всех, когда начало происходить что-то неладное. Дело в том, что после той ночи, когда они потеряли собаку, но при этом так и не сделали никаких выводов, мы жили спокойно. Мы все просто сделали вид, что всё осталось по-прежнему, и я — первая. Я думала, так будет проще. Я сняла со своих окон плетенку и повесила обратно те шторы, с золотыми птицами, из-за которых я сначала чувствовала себя по-идиотски, как принцесса, запертая в башне. Я тогда их толком не рассмотрела, а они оказались с кружевными вставками, и теперь у меня, когда солнце, вся комната в веснушках. Они моргают, кружатся под потолком, как бабочки-лимонницы, рассыпаются по темно-зеленой обивке кресла и корешкам книг, и от них становится видна пыль на зеркале.

Я теперь почти во все в этом доме влюблена — в нелепые фонари с кисточками, в узкие лестницы, которых явно больше, чем нужно, и на ступеньках которых вечно что-нибудь валяется: корзинки, лампы, журналы с выцветшими обложками, какие-то гравюры в рамках, так что и не пройдешь без риска для жизни. И в то, что ни одна комната в нем не похожа на остальные, хотя это против всяких правил эстетики. В каких-то окнах есть цветные стекла, в каких-то нет, не говоря уже о том, что цветные стекла — это старомодно и просто смешно. У меня вот одно цветное стеклышко, желтое. Когда я смотрю сквозь него на волны и мыс, мне кажется, будто я оказалась на почтовой открытке, какие посылали лет пятьдесят назад счастливые курортники своим родным в душные летние города, а города были охвачены визгом несмазанных качелей во дворах, хрустом оберток из фольги, которые поспешно комкают, чтобы добраться до эскимо, самого дешевого, с древесным привкусом.

Мне теперь кажется, если во всем слушаться этого дома, то можно обрести счастье, забыть о страхе, одолеть время. Прежде я лежала на диване и слушала свои оглушительно тикающие часы — одни часы у меня отстают от других, и поэтому комната дышит, как собака после долгого бега, — и вот я слушала часы и думала про секунды, про каждую из секунд; мне казалось, что секунда эта падает в мое сердце, как в воду, расходится кругами, трещинами, разрушает мое сердце, убивает меня, — и следующая делает