Теорема тишины - Александр Дэшли

— Ай! — воскликнула она, уколовшись о гвоздь. — А ты знаешь, скоро начнется февраль, а потом весна. Ты прости меня, что я обозвала тебя дураком. Я же понарошку.

— Да ты вся понарошку, — отвечаю. — Только в тебя поверишь, как ты уже пропала, уже другая. Я очень устал.

Анни улыбнулась, потянулась ко мне рукой осторожно, как будто я мог ее укусить, и погладила меня по щеке.

— Ну ладно тебе. Не уставай! Пойдем лучше на звезды смотреть.

Это была довольно дикая и невыносимо книжная мысль, но я, чего уж там, опять ее послушался, и тогда она повела меня на библиотечный балкон. Мы закутались в старые покрывала, облепленные песьей шерстью, сделали себе по огромной кружке чаю, а в чай добавили по капельке коньяку, но все равно смертельно мерзли и едва не подхватили в тот вечер воспаление легких. Вдобавок было облачно и смотреть нам оказалось не на что, кроме одной-единственной очень яркой звезды, которой, как булавкой с изумрудной головкой, были заколоты все эти облака прямо у нас над головами, так, что мы как будто очутились в самодельном шалаше, какие делают себе дети.

— Это Полярная звезда, — сказала Анни.

— Нет, Анни, это не Полярная звезда. Это Сириус. Сириус — самая яркая звезда на нашем небе, самая заметная, поэтому ее видно даже сквозь сегодняшнюю хмарь.

Анни закуталась в покрывало до самых глаз, чтобы укрыть уши, и я не видел, улыбается она или нет.

— А может быть, Вега, — добавил я. — Еще Вега очень яркая.

Тут в уголках ее глаз стали заметнее мои любимые тоненькие морщинки, и я понял, что она все-таки смеется.

— Так Сириус или Вега? — промычала она сквозь покрывало.

— Я не знаю.

Тогда она нырнула под покрывало с головой и начала громко хохотать.

— Тише, тише ты! — возмутился я. — Ты же всех перебудишь!

— Зато я согрелась! Ну посмотрели на звезды! Ну и ну!

Анни опять вылезла наружу, встряхнула головой, как собака, выбравшаяся из реки, а потом вдруг замерла и вытянула руку вперед.

— Видишь, там, окно? Ветки у сосен так сложились, что как будто окно?

Я посмотрел туда, куда она указывала, — и действительно, там, в привычном силуэте ночного леса, среди темных верхушек, напоминавших исполинские волны, готовые вот-вот обрушиться на крышу моего дома, словно бы зажглось окошко — так восходящая луна осветила спящие ветви.

— Это еще одна комната в твоем доме, — сообщила мне Анни. — Комната, про которую ты раньше не знал. Комната, в которой раньше никто не жил. По-моему, потрясающе!

Она взглянула на меня с нахальной первооткрывательской улыбкой, и я с удивлением почувствовал, каким умиротворением и покоем наполнился наконец мой растревоженный дом — как будто бы я только в эту минуту достроил его до конца. Как мне хотелось, чтобы и вправду скоро, как и говорила Анни, наступила весна и можно было распахнуть окна и двери, сидеть вдвоем с ней на подоконнике, свесив ноги в оранжевые вечерние сорняки, и бросать вниз липкими руками яблочные огрызки, и любоваться новой листвой на деревьях, которые не видит никто, кроме нас двоих. Я прожил бы так всю жизнь рядом с ней; мы бы старели и молодели по собственной прихоти, теряли и находили всякие ненужные вещи, менялись бы очками, когда у нас испортится зрение, и не считали бы прошедших лет, и потому им не было бы ни начала, ни конца. Это было так очевидно и так правильно, словно входило в выдуманный мной давным-давно чертеж, и как мне когда-то позволено было увидеть свой дом на этом обрыве, так и теперь мне позволено было увидеть в своем доме Анни. У меня даже перехватило дыхание, как бывает, когда решишь очень сложную задачу или сориентируешься в чаще, откуда, казалось, уже не выбраться. Так оно и должно было быть. Даже теперь я все никак не найду сил признаться себе, что тогда ошибался. 

II

В последнее время мне часто снится лес, и я все гадаю — насколько он похож на то, что видят они. Я никогда не любила бывать в лесу. Отец брал меня с собой, когда ему вдруг приходило в голову поиграть в обывателя, побыть как все. Съездить за грибами, съездить за черникой. Вычистить трехлетнюю паутину из резиновых сапог, взять с собой пластмассовое ведро для мытья полов — у нас ведь, разумеется, никогда не было под рукой такой банальщины, как корзинка, — и потом выгребать прямо из сковородки самой огромной столовой ложкой жаренку из лисичек и именно в эту минуту вспоминать, что к ней полагается сметана. За сметаной в магазин, конечно, бегала я, а отец был в восторге от того, что все эти неопрятные грибные кушанья ему кажутся такими же вкусными, как и большинству других людей. А потом он немножко огорчался, потому что игра в обывателя опять удалась ему чуточку лучше, чем он рассчитывал.

А меня все это раздражало несказанно. Отец, чтобы только уломать меня на очередное никчемное путешествие, покупал мне сушеные ананасы, но они мгновенно кончались. В резиновых сапогах было ужасно жарко, носки вечно съезжали на пятки, я непременно увязала в какой-нибудь кошмарной луже и не могла найти ни одного съедобного гриба. Отец с виноватым видом выбрасывал на землю все, что я насобирала, и говорил:

— Ты только посмотри, какая кругом красота!

А кругом была никакая не красота, а только одна сплошная гниль, бурелом, комары, которые кусались почему-то обязательно в локти. Земля в лесу такая мягкая, что даже думать противно о том, почему бы это. И я говорила отцу:

— А на следующее лето мы ведь поедем к тебе домой, к бабушке с дедушкой?

Он смотрел на меня немножко растерянно, но в конце концов всегда отвечал так:

— Да, пожалуй, так и вправду будет лучше. Поищем новые ракурсы.

Новых ракурсов мы не находили, и отец рисовал все то же: желтое море на рассвете, сиреневое море на закате, — но мы всегда находили простор, которого никогда не оказывалось в лесу, сколько ни иди сквозь него на свет; думаешь, вот-вот хотя бы малюсенькое поле, вот сейчас — а там все равно оказывается бурелом, еще хуже прежнего.

И вот теперь мне снится лес. Как будто я иду сквозь него под вечер, и стволы деревьев