Теорема тишины - Александр Дэшли

то же самое, и следующая. А теперь я замечаю, что времени ничего не стоит застать меня врасплох: хлоп — и уже воскресенье, хлоп — и уже февраль. От времени может спасти только пространство, весь вопрос в том, как его отыскать. На уроках географии этому не учат. А я вот уже утрачиваю зоркость и настороженность, помогавшие мне раньше не пропускать ни одной минуты без толку. Ланцелот правильно говорит, что я совсем раскисла.

И все-таки напрасно я сказала хозяину, что я его люблю. Может быть, дело вовсе не в этом.

Да, все притворялись, что всё как прежде, вот только Профессор ударился в какие-то младенческие бредни и объявил, что уходит в алхимики, а Ланцелот стал молчаливым и совсем не таким забавным, как раньше. Все как-то разом оставили надежду по-настоящему друг с другом сжиться, и каждый почувствовал облегчение. Если бы пес потерялся сейчас, он бы точно никогда не нашелся, но в том-то и штука, что это произошло не теперь, а тогда. И все они были уверены, что вот так просто отделаются. В общем-то, все и отделались просто, кроме хозяина.

Однажды после завтрака Анни предложила вымыть посуду. Я очень удивилась и посмотрела на нее, чтобы убедиться, что это всего лишь одна из ее странных зловещих шуток, а она взглянула на меня как-то издалека, и мне сразу стало еще больше не по себе, чем если бы это была шутка.

— Давай лучше я помою, — ответила я.

— Мне кажется, ты устала, — сказала она. — Сходи прогуляйся. С меня уже довольно безделья.

— Что за чудеса, — язвительно заметил Ланцелот. — Видно, пришла моя очередь вязать тряпичные коврики!

Анни ничего ему не ответила и только сказала мне медленно, как будто изо всех сил стараясь меня убедить:

— Давай мне свою чашку, и я пойду в кухню. А ты отправляйся на прогулку.

И я действительно отдала ей чашку, натянула пальто, стоя в прихожей и пытаясь расслышать, чем он там занят в своей мастерской, знает ли, что я ухожу, могу ли я оставить его хоть на четверть часа, не поняв даже, обыкновенный сегодня день или нет. Я надела левый ботинок и обернулась: дверь в Круглую комнату была приоткрыта, и я видела Профессора, который во власти собственного помешательства с совершенно детским выражением лица срисовывал в блокнот узоры со стекол, Ланцелота, который обхватил за шею спящего пса, как игрушечного, и задремал сам — тоже как ребенок. Накануне вечером они играли в шахматы, — а я смотрела и завидовала. Это Профессор выучил меня шахматам, но спустя некоторое время, когда я стала у него выигрывать сначала через раз, а потом и каждый раз, он вроде как в шутку швырнул в меня белой ладьей и сказал:

— Ну все, дорогая моя, больше я с вами не играю!

Видно было, что он раздосадован, хотя и пытался это скрыть. Так с тех пор и не играет со мной. А я из-за него полюбила шахматы и начала считать эту игру несказанно поэтичной. Как-то я предложила хозяину научить его, а он только отшутился.

— Лучше я тебе на память выточу новый набор, — сказал он.

Так я и остаюсь раз за разом в стороне от всего интересного.

Анни собрала посуду и ушла в кухню, и было слышно, как льется вода и звякают друг о друга блестящие зеленые каемки. Значит, она сделала по-своему, и была моя очередь — уйти. Тогда я надела правый ботинок и ушла, потому что все всегда делают так, как говорит Анни.

Я шагала по берегу взад-вперед, и под ногами у меня оглушительно хрустела галька. Я бы сказала Ланцелоту, что у меня тут вовсе нет никакого песка, только он все равно не поверит. Море брызгало мне на юбку и злило меня, как невоспитанный щенок, который прыгает на тебя с разбегу и облизывает руки липким теплым языком как раз в ту минуту, когда в уме крутится какая-нибудь корявая, неприглядная рифма и ты чуешь, что вот сейчас из-за нее все стихотворение сделается совершенно нелепым, — а отделаться уже не можешь.

Когда мы только познакомились с Профессором, он очень любил порассуждать о том, до какой степени несовместимы я и поэзия.

— Вы относитесь к искусству прагматически, моя дорогая, — заявлял он.

Он тогда был моложе, и глаза у него были такие яркие, почти бирюзового цвета. Как море в августе. Я привыкла любой цвет определять через сравнение с морем, как отец, а ведь это так банально. Довольно назвать месяц и время дня — и цвет готов! Удобнейшая и однообразнейшая цветовая линей-ка, и вот — даже глаза Профессора когда-то можно было ею измерить. От очков они казались огромными и слишком близко посаженными к носу, и именно это делало Профессора особенно обаятельным. Я на него не обижалась, когда он рассуждал обо мне и поэзии, просто как-то раз взяла и бросила писать стихи. А он, кажется, воображает, что я до сих пор их пишу, и хвастает ими, как будто они — его: вот, знакомьтесь, моя студентка, она — поэтесса!

Отец любил море потому, что оно позволяло ему думать о бесконечности. Моего отца забавляли такие мысли, и ради них он выбрасывал из головы все имеющиеся у него сведения о реальной географии мира. Когда я принималась размышлять вслух о том, как живется там, по другую сторону моря, это всегда выводило его из себя.

— Послушай, какое это имеет значение? Ты не умеешь выделять главное и рассеиваешься по пустякам, вот в чем твоя беда. Подумай лучше о самом море. О том, какие там черепахи и медузы, и небывалые чудища, и непроложенные маршруты, и никем никогда не виданные точки на карте, где одни только киты назначают друг другу свидания, ты только подумай!.. Разве у тебя от этого не захватывает дух?

Может быть, ему-то и стоило писать стихи, а не картины.

Но мое воображение всегда увлекали незаселенные острова невдалеке от берега, которые можно было рассмотреть целиком, если подняться по горной полуразвалившейся дороге на самую вершину. Тогда, глядя на них, можно представлять себе, какими были древние материки, всякие там пангеи и гондваны, которые покоились в голубой дымке на склонах мирового океана миллиардами лет и чуть светились изнутри, как все новое, только что созданное, неслышно и незримо меняясь в темноте, нащупывая собственные очертания и ожидая первого трепета жизни во все дыхание своих фантастических ландшафтов. Когда слушаешь об этом, всегда думаешь: вот бы увидеть собственными глазами, а