Революционеры или террористы. Воспоминания участниц Фракции Красной Армии - Инге Фитт

девальвации социалистической истории. Их интересуют только те процессы, которые пошли не так, тёмные углы, в которые запихивали жареное, чтоб оно там завонялось. Они фиксируют абсурды как свидетельство того, что люди 40 лет работали над тем, чтобы испортить их благородные идеи. Единственное, что интересовало их в реальном социализме – это небытие социализма, и с этим интересом они продолжают отрицать возможность существования социализма вообще. Каждый положительный опыт подвергался их девальвации.

Какое интеллектуальное высокомерие! Какое ограниченное и столь же самонадеянное предположение! С каким вульгарным лицемерием, с какой примитивной жаждой унижения они обрушились на народ ГДР. Как они провозглашали со всех фельетонов близких к государству СМИ: «Мы были фундаментальной оппозицией на Западе, это наше право презирать вас». Я не видел ни одного из этих болтунов в наших рядах!

Мои восемь лет в ГДР были слишком короткими, чтобы заскучать хоть на один день, слишком короткими, чтобы устать от противоречий, слишком короткими, чтобы потерять оптимизм в отношении дальнейшего развития и ожидать такого катастрофического поражения. Но они были достаточно долгими, чтобы создать связь и нести совместную ответственность за все тяготы и неудачи, за успехи и неудачи в исторически уникальной борьбе за альтернативу капиталистическому обществу и вокруг неё. Эксплуатация и деградация ГДР, ликвидация социалистического бытия, его содержания, структур, социальных гарантий, глубокое падение народа в социальную и политическую недостойность, в экзистенциальную дезориентацию, в унижение и огрубление гораздо значительнее и гораздо бедственнее, чем связанная с этим деградация моей личной свободы.

Я пристрастна, субъективна и эмоциональна. Только так я когда-либо открывала мир для себя, обращалась к людям, а люди обращались ко мне. Я не вижу ничего грандиозного в том, чтобы смотреть на исторический ход истории и свою собственную жизнь, вписанную в него, глазами нынешних триумфаторов. Это глаза жуликов, воров и грабителей, чья коллективная система процветает за счёт использования более слабых.

Инге Фитт в молодости

Признание ошибок и заблуждений не требует ни дистанцирования, ни обращения, это ритуалы подчинения, они наносят ущерб достоинству и истине. Не в больших масштабах, но там, где признание происходит как отношения власти.

Когда первая волна капиталистических навязываний пройдёт, воспоминания всплывут, опыт вернётся сам собой, и тысячу раз сказанные обличения потеряют свою силу. Люди назовут разрушенную социальную функцию более справедливой и гуманной, они снова будут отождествлять её как таковую с социализмом, они узнают от капитализма, что социалистическая социальная основа более гуманна и более человечна, потому что она не позволяет людям избивать друг друга, эксплуатировать и унижать друг друга.

Трое из нас, Ирис, Ганс и я, приехали в Берлин на встречу с MfS. Встреча прошла как обычно: сердечно, в несколько натянутой непринуждённости.

Для нас, женщин, немного слева и справа, для мужчин – постукивание по плечу. Чашка кофе, коньяк, вторая, потому что на одной ноге стоять нельзя, а в третью я сказала: «Я остаюсь здесь».

Вольфганг и Вернер удивились, Ирис и Ханс вздохнули с облегчением. Это был наш последний момент, мы сделали расстояние между нами окончательным и неопровержимым, мы освободились друг от друга без сожаления и без боли.

– Что значит, ты останешься здесь? – спросил Вольфганг. – Ты приехала с большим чемоданом?

– Да.

Я поставила стакан на стол и вышла. В соседней комнате я расплакалась, потому что меня трясло, я не могла держать себя в руках. Глубокое давление овладело мной, не требуя ни стыда, ни смущения. Последние два года я была сгорблена, как лук, сплетённый и натянутый двумя шестами: Я не хочу возвращаться в систему. Никогда! И я не могу идти дальше. Политический и личный тупик. Теперь я наконец-то прорвалась, не добровольно, скорее от отчаяния, но бесповоротно.

Вольфганг вошёл, сел рядом со мной и спросил немного беспомощно: «Неужели так плохо оставаться здесь?».

«Почему, я не могу знать, поэтому и не плачу». Он молчал, не давил на меня. Когда я успокоилась и пришла в себя, он спросил, хочу ли я уехать отсюда. Да, прямо сейчас, я не хочу её больше видеть».

Дальше все произошло очень быстро. Он отвёз меня в дом у озера, он был мне уже хорошо знаком. У меня было много разговоров здесь, в странной атмосфере. Смесь дипломатии, дружбы, осторожности, доверия, общности, дистанции и любопытства. Это всегда было трудно, часто нервировало, и иногда после этого мы напивались, чтобы расслабиться.

Дом находился в лесу с высокими старыми соснами. В те времена они наполняли воздух молитвенным смолистым запахом. Озеро было соблазнительным и идиллическим, словно мир.

Я начала размышлять о своём новом положении и поняла, что в данный момент это совершенно излишне, так как решать и улаживать пока нечего. Я была в чужих руках. Все будет улажено. Это было необычно для меня, но не неприятно. Я знала, что это продлится несколько месяцев, и это было необходимо. Я должна была внутренне отстраниться от того, что у меня осталось, и приблизиться к тому, какой будет моя будущая жизнь.

Во время долгих прогулок по окрестным лесам, лугам и деревням, во время оглядки в торговом центре, в первых осторожных встречах и банальных разговорах о повседневной жизни, которая, конечно, ещё не была для меня повседневной, начало развиваться странное новое чувство. Совершенно постепенно и незаметно оно давало о себе знать из самых нижних слоёв, и я воспринимала его как приятное состояние души, но усомнилась в этом лишь много позже. Здесь я уже начала ощущать свою принадлежность к другой немецкой истории. Да, я уже начинала овладевать ею, как будто я помогала её создавать.

Мои предыдущие визиты в ГДР были целенаправленными, официальными, без интереса к стране, её людям и общественной жизни. Я немного знала о жизни чиновников, всё сознание, цель жизни и габитус которых были сформированы и наполнены их особой функцией в государстве. До сих пор ГДР воспринималась мной как политическое отношение, которое имело значение для моих идей и устремлений в отношении ФРГ. Теперь эти отношения изменились.

Я так мрачно покончила с империализмом, так мрачно провалилась в своих собственных попытках предложить ему стимул, начала партизанскую борьбу с Голиафом и вынуждена была признать её столь прискорбно неэффективной, я пережила разнообразный, но окончательный отход моего поколения от революционных перспектив, что мне пришлось принять почти сорокалетнее упорство ГДР в том, что ГДР должна быть политическим государством, почти нежное уважение к почти сорокалетнему упорству ГДР. Без колебаний я была готова к ответственности и защите, без колебаний я встала на