Революционеры или террористы. Воспоминания участниц Фракции Красной Армии - Инге Фитт

В своей жизни я также часто бывала одна, мне это не нравилось, но жизнь, которая заканчивалась с самим собой, которой я не могла поделиться, я всегда считала недостаточной, а также пустой тратой времени. Сейчас, однако, я счастлива, что могу совершить путешествие в ГДР самостоятельно.

Освободившись от групповой привязи, я, как часто делала это в прошлом, предоставила себя своей интуиции, чтобы оживить контакт.

Коды, которые Гарри дал нам во время полёта в Багдад, уже давно затерялись в моей памяти. Поэтому я сразу же позвонила по городскому телефону Министерства государственной безопасности в Восточном Берлине и попросила о посредничестве компетентного офицера, который знал толк в западногерманском левом движении. Меня представили туда и сюда, опознавательный знак «Шпигель». Очень просто, и это сразу сработало.

Высокий, элегантный и вежливый мужчина представляется представителем министерства внутренних дел и приглашает меня в ресторан. За ужином и вином я убеждаюсь в его компетентности, насколько я могу её оценить, и прошу соединить меня с отделом, который занимается леворадикальной и вооружённой политикой в ФРГ. Я наслаждаюсь беседой. Мы прощупываем друг друга в непринуждённой и увлекательной манере, пока каждый не чувствует себя достаточно уверенно. После кофе он идёт звонить по телефону, а затем прощается в своей старой манере: «Вы хороший человек».

– За вами заедут через минуту, желаю вам всего наилучшего.

Гарри хоронит меня, как будто я только что покинула его: «Ну, девочка моя, где ты была все это время? Так ты теперь в RAF? Да, да, мы прочитали декларацию. Это было не очень умно, девочка. Это было не очень умно… Классовому врагу не обязательно знать всё… Ну, как тебе нравится быть в RAF? Совпадает вообще?»

Мы выпиваем по паре рюмок коньяка, чтобы отпраздновать. Затем я объясняю.

Я объясняю ситуацию и прошу его помочь нам с проблемой.

– Так, так, восемь человек… хм, хм, это довольно много, ну, посмотрим… Солидарность – наш первый долг… Хм, хм… Да, кто мы такие, если не можем взять себя в руки!». Он стучит себя по коленям и меня сильно по плечу, снова наливает полные стаканы, отчего меня начинает тошнить. «Выпьем, товарищ, мы справимся, вот будет смеху-то…

На следующий день я встречаю Хельмута, человека, который занимается фактами и цифрами. Сотрудник секретной службы с амбициями и настойчивостью, который всегда спрашивает немного больше того, что я готова ему рассказать. Чуть позже к нам присоединяется Гинтер, дипломат и политик, человек, который видит общую картину. Я говорю с ним о политической ситуации в молодых африканских странах. Он очень хорошо осведомлён и указывает на проблемы, с которыми приходится сталкиваться восьми европейцам, желающим жить в стране, которая только что стала независимой: Общие условия там нестабильны, контрреволюционные силы всё ещё сильны и активны, западные секретные службы работают там с максимальной интенсивностью и сохраняют своё влияние на всех уровнях. Восемь человек рано или поздно привлекут их внимание.

«Прочной безопасности для людей в Африке к югу от Сахары не будет». И после паузы: «А вы никогда не думали о том, чтобы привезти демобилизованных боевиков к нам?».

Я удивлена: «Нет, мы об этом не думали».

Мне сразу же нравится эта идея, и мне кажется, что такое решение сведёт к минимуму все проблемы.

Я остаюсь в ГДР примерно на десять дней, ко мне внимательно и уважительно относятся как к гостю государства. Когда я возвращаюсь, уже заложен фундамент для отношений, которые ещё никто не знает, как они будут развиваться и какое значение приобретут.

Я знакомлюсь с восемью людьми. Силке постоянно плачет, она не может смириться с тем, что стала «ошибкой». Странно, но мне не приходит в голову, что моя ситуация может быть очень похожа на её. Мне также не приходит в голову подумать о том, могла ли я полюбить ГДР. Борьба против этой системы, которая так тоталитарно деформировала наш мир, – вот моя цель в жизни. Единственное дело, ради которого стоит жить и умереть.

Мы дали партизанской борьбе наивысшее посвящение. Выбор её был высшим уровнем морального и политического сознания, самым резким и окончательным разрывом с интересами извращённого общества. Мысль о возвращении к ней была настолько ужасающей, что даже не приходила в голову.

Вот уже добрый десяток лет я пребываю в абсолютной уверенности, что заняла единственно правильное место, на переднем крае многовековой истории освобождения. У неё нет ни запоминающегося начала, ни конца. Она является противодействием господствующей истории. Это та часть человечества, которая верит в освобождение и развитие человечества, а не в освобождение и развитие архаических сил. Она не перестанет существовать, пока не перестанет существовать человечество. Вот почему борьба не прекращается, вот почему я не могу остановиться и просто заняться чем-то другим.

Я держусь за все это и не смотрю, когда последствия конкретной повседневной жизни не заботятся о моей совести, а наоборот, все больше её разрушают. Я не могу смотреть и действительно думать об этом. Перед этим стоит глубокий страх быть выкорчеванным и изгнанным из великой принадлежности. Страх вернуться в пустоту и бессмысленность пустой жизни. Я не вижу ни проблеска альтернативы, которая могла бы побудить меня преодолеть трепет моего положения.

1980 год – год выборов в Западной Германии. ГДР заинтересована в переизбрании социал-либерального правительства под руководством Гельмута Шмидта. Во всех дискуссиях, развернувшихся после моего первого визита, они стараются оказывать умеренное влияние на деятельность РАФ. Мирное сосуществование» и «конкуренция между двумя системами» – это политические термины для обозначения статус-кво, при котором ГДР считает, что у неё есть пространство для манёвра, чтобы сдерживать и ослаблять политическое и экономическое давление. Пространство для манёвра, несмотря на повышенную международную напряжённость в связи с двойным решением НАТО разместить ядерные ракеты средней дальности в Европе и последующим вторжением СССР в Афганистан.

Первоначальные надежды МФС, если они действительно существовали в таком явном виде, контролировать политику RAF и, возможно, использовать её в своих интересах, очень скоро уступили место осознанию того, что не более чем предсказуемость и выборочный обмен информацией будут достижимы. В каждой дискуссии сталкивались два принципиально разных уровня сознания. С одной стороны, было понимание, полное самоуверенности и гордости, что только партизанская борьба имеет значительную ценность – не только как военно-политический компонент, но и как поле освобождения, в котором можно коллективно бороться и жить революцией борющегося субъекта.

С другой стороны, существовала вера в стратегическое, втиснутое в партийные резолюции, выработанное из истории борьбы великих держав за международный