Родить легко - Инна Мишукова

изрядно напрягла. Очень ярко запомнилось, что самое сложное в приёмном отделении – не схватки, которые оказались вполне выносимыми, а вопросы, которые там задают. Ответить во время схватки, сколько тебе лет или где ты живёшь и какая у тебя группа крови, невероятно, запредельно сложно: мозг занят только переживаемыми ощущениями и не способен анализировать хоть какую-то внешнюю информацию, тем более требующую мало-мальски осмысленной реакции.

До сих пор удивляюсь, как в роддомах опрашивают рожающих, задавая вопросы типа даты первого шевеления плода или количества посещений женской консультации. И это пока ещё не было сотовых телефонов! Сейчас ко всему прочему и мобильный мужа спрашивают, заодно уточняя, по одному ли адресу вы с ним прописаны… А мне хочется спросить: да как вы можете? В роддоме же работаете! Неужели не понимаете, что женщину во время схватки нельзя ни о чём спрашивать?

Наконец доходит до осмотра: «О, голова вся тут». То есть мы приехали, когда головка ребёнка опустилась уже на тазовое дно и до родов оставалось всего ничего! Меня загрузили на каталку и повезли. Одну. В тот самый обещанный свекровью ад. На вопрос «А можно с мужем?» дали ёмкий и исчерпывающий ответ:

– Чего-о-о? С мужем?! На родах такого не бывает!

И тут Володя проявил чудеса невероятной сообразительности и актёрской реакции в виде мгновенной «подстройки под момент», выдав шикарную импровизацию: стал быстро-быстро говорить акушеркам, что я ненормальная, и справка имеется, и что давно под наблюдением, и что психиатр его предупредил – от родового стресса у жены может случиться неконтролируемый приступ! И что только он один знает, как справиться и как помочь…

Обалдевшие от ужаса акушерки мигом облачили его в халат и шапочку, лишь бы не остаться наедине с опасной сумасшедшей. Только меня переложили на родильный стол и в родильное отделение вбежал Володя, родился Женя. Мой сын, мой первый ребёнок. Девять вечера. С момента приезда в роддом прошло десять минут.

Но мне всё равно успели надрезать промежность, предполагая, что ребёнок может оказаться недоношенным. Живот выглядел совсем маленьким из-за моего образа жизни и питания. И в этой, и во всех последующих беременностях никто не верил, что я на большом сроке – этого почти не было видно. Когда я увольнялась на седьмом месяце второй беременности, никто не понял: как это девушка без каких-либо признаков живота уходит в декрет? Любая рубашка свободного покроя – и живот заметить невозможно. Ну и спасал всегда подкачанный, в тонусе пресс.

Когда родился ребёнок, нас очень сильно накрыло.

Меня – из-за естественных родов – гормональным взрывом. Вообще, в финале действительно, по-настоящему естественных родов им накрывает всех. Пока не настала эпоха тотального «лечения» родов, и женщины, пусть даже и мучаясь из-за неумения правильно проживать ощущения, тем не менее рожали естественно – хоть и сами орали, и на них орали. Но в момент рождения ребёнка приходил какой-то иной воздух, и само пространство становилось другим.

Я, начиная работать акушеркой, ещё застала в обычных роддомах эту новую энергию, образующуюся в момент естественного рождения человека. В этот миг в горле появлялся ком от восторга, и я думала: да когда же перестану наконец его чувствовать? Не перестала. И сейчас уже знаю: если человек приходит в мир так, как задумано природой, воздух всегда становится другим – наполненным той запредельной по силе энергией правильного, естественного рождения.

Володю тоже накрыло – он был невероятно счастлив. И я тоже. Но тогда просто испытывала зашкаливающие эмоции от заливавших меня гормонов, ещё ничего толком не поняв. Только вот очень замёрзла. В роддомах раньше не разрешали никаких халатиков, носков и прочего – только казённая тоненькая рубашка на голое тело, и всё. И ещё лёд на живот сразу после родов, и холодное металлическое судно под попу, чтобы стекала кровь – никаких одноразовых пелёнок и в помине не существовало.

И вдруг на меня кладут ребёнка, чтобы вместе с ним перевезти из родильной палаты в обычную. Кладут между голеней, в ямочку, чтобы свёрточек не скатился. А Женя не дотянул и до трёх килограммов, так что свёрточек выглядел совсем крошечным. Но пока мы ехали по больничным коридорам, он меня согрел! Удивлялась и не могла поверить, как такой маленький человечек, лежащий даже не на животе и не между бёдер, умудрился согреть меня – заледеневшую, дрожащую – всего за несколько минут… От ног волнами накатывало тепло, будто туда пристроили маленькую печурку.

А когда туго запелёнатого (так, что торчала только мордочка) Женю положили рядом, я отметила, как сын похож на деда, то есть на моего отца. Потом решила посмотреть: а какой он, мой сын? И стала его аккуратно распелёнывать – слегка, сверху вниз. Освободила от пелёнок крошечное плечико, сантиметра полтора. И тут меня накрыло ещё раз, уже стократ сильнее.

Когда речь заходит о моменте знакомства с собственным сыном, всегда вспоминаю канонические фразы из «Мастера и Маргариты»: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» Было ощущение, что с неба на меня вылился какой-то огромный, космический ушат невероятных чувств, какого-то понимания, что вот это плечико, весь этот крошечный комочек – то, что я безумно, безмерно, бесконечно люблю. Что готова сейчас, сию же минуту, отдать жизнь за эти пятьдесят сантиметров маленького тельца. Что ради него готова куда-то – куда угодно – бежать. Что готова ради него всё что угодно делать. Вне всякой логики. Без каких-либо доводов и аргументов – что он тебе нравится внешне, или хорошо пахнет, или милый. Потому что это неважно. Совсем. И не найти слов, в полной мере эти чувства описывающих и выражающих.

В общем, я влюбилась, окончательно и бесповоротно. Наверное, все эти слова безнадёжно затасканы и давно превратились в полную банальщину – но становятся свежими и яркими именно в тот момент, когда их проживаешь. А когда не понимаешь, что они означают, когда этого не испытал, то и объяснять бесполезно. Кто-то очень верно сказал: «Как без любви объяснить любовь?» Действительно невозможно, всё будет плоским, розоворюшечным. Рассказывая про это на курсах, всегда думаю – как бы не впасть в умилительно-слюнявый тон. И неизменно поражаюсь рассказам про послеродовые депрессии.

Когда мы – уже втроём – вернулись домой, то каждый день и я, и Володя по много раз подходили к детской кроватке. Смотрели, как Женя шевелит ручками, как вглядывается в окружающий мир, поднимает голову, и не