Встречная-поперечная - Антонина Циль

Но Иван не сводил глаз с покойников. Оба лежали на каменном полу, накрытые тряпкой.

Левецкому неоднократно случалось видеть покойников и самому убивать во время бунтов, и свидетельствовать жертв Поперечья, не частых, но случавшихся, но такой ощутимый морозец по коже у него еще не бегал. Или это так холодно было в пещере. Левецкий с удовольствием списал бы свои ощущения на холод, но это было бы самообманом.

Любава тем временем уже осматривала трупы. Иван тоже встряхнулся. Ну покойники, ну и что?

— Сие есть потеря жизненных сил, — констатировала ведунья, рассматривая лица убитых. — Любой судебный врач это подтвердит, по состоянию тонкого тела. Их выпили, одним большим глотком… двумя. Сначала погиб Порфирий, Проша какое-то время еще держалась. Видите выражение лица, она успела понять и испугаться… и в руке у нее что-то…

Любава разжала руку покойной и отшатнулась. Левецкий и Фальк же подскочили к трупам. Сыщик достал из кармана пинцет и конверт. Он осторожное вынул непонятный предмет из руки Епраксии и поднял его к свету.

— Чешуйка, — медленно проговорил следователь. — Крупная, с пятак. Где ж такие змеи водятся?

Но все и так знали ответ. Егор Емельянович принялся быстро креститься, Любава сотворила обережный знак вокруг лба… Иван тихо выругался.

Только этого Приречью и не хватало. Шум поднимется, до небес. Народу наедет, служебного и просто любопытствующего. А Левецкому сейчас шум ни к чему. Он только-только на след напал…

Фальк отправил улику в конверт, запечатал оный магической печатью с перстня.

— Подбросить чешуйку позже никто не мог, — задумчиво проговорил он. — Трупное окоченение. Видно, как вещь эта в кожу вдавилась. Нет, это не охотники за сенсациями, это… а посмотрим, что это, в лаборатории. И вы, Иван Леонидович, все же поглядите… по-своему.

Левецкий присел и начертал на полу руну «пунтеро», которой научили его колдуны Амазонии. Если слово загорится синим – к смерти причастно Поперечье, если же…

Руна отделилась от пола, поднялась выше, медленно вращаясь против часовой стрелки. Ее края постепенно загорались алым, а причерка сверху – зеленым.

— Кровавая. Изумрудная, — хрипло уточнил князь, — это… нежить… и человек.

Глава 15

И Маша, и Ульяна с дочкой валились с ног. Упаковка самого необходимого забрала все силы. Но Марья Петровна не захотела ждать – она чувствовала, что Томилиным нужно срочно покинуть сырой, заплесневелый дом. Хорошо, что Марфуша ранее к уборке особняка отнеслась обстоятельно, и в спальнях пришлось просто перетряхнуть постели.

Все остальные хлопоты Маша оставила на потом. Завтра, все завтра. Просто предупредила Ульяну и Сашу, что в особняк иногда заглядывают поперечные, но не шалят, скорее любопытствуют.

— Не испугали, Марья Петровна, — устало улыбнулась Томилина. — Я все-таки сама из вдольского рода. Лучше нечисть, чем наши соседи-пьяницы. Кикиморы хотя бы не орут скабрезные песни по ночам и в ворота не ломятся.

Маша все-таки обошла особняк перед сном. В гостиной почему-то было очень холодно, и эти новые непонятные намеки дома Марии Петровне очень уже не понравились.

Она нашла лужу на паркете в гостиной. Капли словно бы сложились в руну «обладать». Маша постояла, недоумевая. Откуда здесь вода? Нет, нужно поскорее поговорить с домовым.

А еще надо сходить к Любаве. Одной. Попросить совета. И трав для Сашеньки взять.

Кикиморы еще не приходили, водяной ждет гостинцев для внучек, а без них обещание выполнено не полностью.

Маша пошла к себе, долго лежала, глядя в окно на убывающую луну. Тайком всплакнула, вспомнив, с кем ходила к ведунье и выполняла поручение кикимор. Но рыдать не стала. Нет! Она гордая, Игнат ни одной слезинки ее не стоит.

Несмотря на переживания, ночь прошла отлично. Все выспались и в столовую спустились поздно, получив нагоняй от Марфуши.

С Сашей в дом переехал и крошечный котенок Мячик. Его хорошо покормили, и теперь он и впрямь напоминал пушистый мяч, катающийся по полу за своей маленькой хозяйкой.

Горничная нервничала. С Маргаритой Романовной она договаривалась насчет одной барышни, а получила еще двух в придаток. И кота, который быстро выяснил, кто в доме главный по еде.

— Не переживай, — улучив момент, со вздохом сказала ей Маша. — Решение принято. Я остаюсь в «Тонких осинках». Буду постепенно принимать дела от тетушки. И слуг еще найму, тебе ведь одной тяжело. А Томилины здесь не навсегда. Сегодня насчет них хлопотать буду.

Марфуша оттаяла и повеселела. Возвращаться к Маргарите Романовне ей не очень-то и хотелось. В «Тихих верстах» порядки были куда строже, чем в «Осинках». Оно-то, в общем, и там Марфе все нравилось – и строгость… без нее никак. Но ранние подъемы, тяжелый монотонный труд словно что-то в ней сломали.

У Бунского в Петербурге слуги вставали куда раньше, чем засветло, и первую часть утра посвящали уборке. Затем готовился завтрак для гимназистов, сыновей врача, завтрак для хозяев, потом бутерброды для вернувшихся с учебы голодных мальчишек, обед… и так до бесконечности, до самого позднего часу.

Марфа была, конечно, всей душой благодарна, что Бунский тратил время на ее обучение, пока не поняла, что сим способом из смышленой служанки он готовит себе бесплатную секретаршу для мелких работ: переписать начисто статью для редактора «Медицинского вестника», составить список новых книг для личной библиотеки…

И платье модное из голубой коломянки с махонькими незабудками он ей не просто так заказал, а для приличия, чтобы пациенты не подумали, что в кабинете у солидного терапевта ошивается какая-то… чухонь деревенская. И главное-то, обязанностей у Марфуши не убавилось. Все так же чистила она камины и натирала воском пол. Только времени на сон осталось еще меньше.

А потом хозяин и вовсе помер. Пусть Небесные врата для него откроются, неплохой был человек, хоть и прижимистый.

У Маргариты Романовне Марфуше служилось хорошо, но у Марьи Петровны еще лучше. Здесь она отдохнула и новыми глазами взглянула на жизнь. А всего-то требовалось – выполнять свою работу аккуратно и честно, благо работы той было ей по силам.

Проснулись надежды построить личное счастье, родить детишек и жить… хорошо, в общем, жить. Скоро начнутся первые потехи, и как знать, вдруг Марфе повезет. При мыслях о гуляниях в голове почему-то всплывал охальник Игнат, но Марфуша гнала их прочь. Нечто снизойдет камердинер самого князя до деревенских потех.

***

К вечеру у Ульяны от хлопот и переживаний разболелась голова. Она осталась дома и, по подозренью Маши, немало тому радовалась.

Марию