Встречная-поперечная - Антонина Циль

Поперечьем я договорилась. Яблоки вот… спеют. Если, конечно, не боитесь разных… россказней.

— Но как, Марья Петровна? — Ульяна Денисовна побледнела и прижала руки к груди. — Мы… ведь… нас трое! И мы не сможем вам платить за постой!

Маша фыркнула:

— Платить? Это я вам приплачивать готова, если вы согласитесь привести в порядок мои записи.

— Но вы собирались уезжать, — распереживалась вдова, теперь порозовев. Саша же, забыв о грусти, принялась танцевать вокруг стола.

— Сдается мне, — Мария Петровна вздохнула и даже почувствовала облегчение от решения. — Это случится нескоро.

Иван велел Игнату приготовить костюм для верховой езды, строгий и элегантный, сшитый на случай конных выездов в усадьбе Романовых. Княжич торопил камердинера, чувствуя потребность объясниться… вот немедля и объясниться.

Однако старый дедов слуга Никифор, приковыляв в кабинет, с важностью объявил о гостях:

— К вам, ваше сиятельство, Елизавета Тимофеевна Абрамцева, с визитом.

— Абрамцева? — раздраженно бросил Иван. — Елизавета Тимофеевна? Запамятовал, кто такая.

— Софьи Сергеевны племянница. Дочь ее покойного брата.

— И чего вдруг средь бела дня без извещения о визите?

— Не сказали-с.

— Оне вам карточки слали-с, — ехидно ввернул Игнат, подав на сгибе руки модный шелковый галстук. — Целых две недели. Только вы изволили по лесам шляться. С дамою.

— Попроси обождать, — велел Иван старому слуге, — и в следующий раз, Никифор Степаныч, голубчик, присылай мальчишку. Не в твои годы по лестницам карабкаться.

Слуга с достоинством поклонился и поковылял к дверям. По упрямому его лицу Левецкий понял: будет карабкаться, пока ноги ходят.

Нужно электрический звонок в кабинет провести. Только поможет ли? Старые удольские слуги – а Иван их побаивался – в свое время были вымуштрованы князем Андреем, а теперь муштровали его внука.

Игнат тоже вот… осмелел не по чину. Все подтрунивает, чувствуя причастность к тайной авантюре княжича. Да вот только тайне этой жить осталось чуть – всего-то в длину дороги до «Тонких осинок».

— Марья Петровна тебе не просто дама, а ученая… дама. Попридержи язык, когда говоришь о барышне из уважаемого рода, — отчитал камердинера княжич.

Игнат, поняв, что перегнул палку, изобразил раскаяние и сконфуженно замолчал, а Иван сбежал вниз.

Елизавета Тимофеевна оказалась очаровательнейшей девицей: тоненькой, с фарфоровым личиком и нежным румянцем. И современной, раз явилась без церемоний. В руках Абрамцева держала не менее очаровательный букет. Стало быть, шла сорвать полевых цветов и заглянула… по дороге.

Дед проворчал бы, что сие для девице неприлично. Иван, объехав полмира, давно придерживался менее строгих взглядов. Он сам был виноват: игнорировал местное общество, вот и дождался неожиданного визита в самый неподходящий момент.

— О, ну наконец-то вижу вас собственными глазами! — воскликнула Елизавета Тимофеевна без всяких признаков стеснения. — А так и думалось, что обречены мы вас лишь на портрете в «Ведомостях» лицезреть! Так там не разберешь ничего! Отчего же вы нас так невзлюбили, Иван Леонидович?! Ждем вас ждем, а вас всё нет и нет!

Дед сказал бы, что девица просто несносна. Иван Леонидович тоже вдруг почувствовал, что широта его взглядов как-то… сузилась.

— Виноват, — Иван поклонился. — По приезду был… занят делами. Я ведь…

— Знаю, знаю, — проворковала девица. — Вы наши надежа и опора в поперечных делах. Вот поверьте, я даже завидую этому вашему Поперечью. Оно вас всяко чаще видит.

Иван шутливо развел руками и процитировал модного поэта Юлецкого:

— Мне по сердцу лесная навь. И более не жду иной людской юдоли я.

Поэтом Юлецкий был, к слову, паршивеньким. Воспевал певец нави Поперечье, во всей его славянской сакральности, но дальше ухоженных подмосковных парков явно не заходил. Он и паутинницу одного разу воспел, на приеме у барона Тетерина. Мол, прекрасна, как богиня смерти.

В тот момент, как признался потом дед Андрей, ему, не понаслышке знавшему, чем чревата встреча в лесу с этой самой «богиней», весьма хотелось взять Юлецкого в лес и познакомить с объектом воспевания поближе.

— Но это мы как раз понимаем! — Абрамцева наклонила голову к плечику и поглядела на княжича прелукавейшим образом, явно осознавая свою красоту и чары. — И потому прощаем. Завтра к шести извольте присутствовать у нас на ужине, иначе мы с тетушкой рассердимся. Общество соберется милейшее. Все давно о вас говорят и жаждут знакомства. А это правда, что Приречье скоро навестит князь Андрей Николаевич?

Иван подтвердил: старого князя ждут в середине сентября. Елизавета Тимофеевна громко захлопала в ладоши, напугав канарейку в клетке:

— Манефик! Как чудесно! А то ведь знаете одно спасение от деревенской скуки – приятное общество.

В свою очередь Абрамцева поделилась новостью. Старую усадьбу Возгонцевых готовят к приезду графа Алексея. Уж не ясно, зачем наследник возвращается через столько лет, может, и продажей родового гнезда заняться вздумал. Но невзыскательное местное общество радо даже короткому визиту.

Князь вырвался на свободу, лишь после того как трижды обещал присутствовать на вечере у Абрамцевых.

… В «Тонких осинках» никто на стук не отозвался. Однако Иван ощутил присутствие поперечных, скрытное, едва заметное. Веяло от него добром, а не злом. Значит, можно было не беспокоиться – усадьба под защитой. Не иначе как водяной порядок навел… и домовой, без него тоже не обошлось.

Водного духа Иван проведал. Тот подтвердил: хозяйка уехала с визитом, горничная в храм ушла, управляющий обычно с утра показывается.

Вода в пруду разошлась, посветлела, поверхность подрагивала от водомерок. Но сам старый водяной был задумчив и рассеян. Осведомился, как идут дела с расселением сыновей, передал привет Любаве и погрузился на дно, где сооружал себе зимнюю берлогу.

Глава 14

Дом стоял пустой. Он терпеливо ждал возвращения хозяйки. Вот и сумерки уже – загостилась дева. Значит, надобно ей.

Скоро вернется. Дом чует, как вдалеке ступает по мокрой траве крепконогая лошадка. Она везет хозяйку домой. И не одну. Пополнится в доме домочадцев, это хорошо.

Гроза идет, воздух напитался влагой. Еще чуть – и над Приречьем ударит первая молния.

В страхе попрячется по норам лесная нечисть. А воздушная, злая – эманации тьмы и грязи, что поднимается от тайных могил с неупокойниками – никуда от грозы не денется: взовьется кнутом молния и ударит прямо в клоаку. В христианской часовне помолятся Илье, в старом храме поднесут чашу Перуну, а в маленьком святилище зажгут ароматную палочку младенцу, Деве-молнии, сестре Черного бога.

Под лестницей тихо напевал запевку за