Вельяминовы.Дорога на восток.Книга вторая - Нелли Шульман

любил всегда, что не может жить без нее, и что стоит ей только сказать, - ее муж будет освобожден

от суда и следствия. «Все равно, - отчаянно подумал Николай, - все равно, она будет мне

благодарна. Пусть живет, мне до него никакого дела нет. Мне ни до чего нет дела, только до нее».

Он услышал звук удара и схватился за горящую щеку. У нее была тяжелая рука. «Презрен тот

суверен, - раздув ноздри, сказала женщина, - который, пользуясь слабостью подданного, хочет

украсть у него то, что ему, монарху, не принадлежит». Николай так и стоял на коленях. Юджиния

посмотрела на него, - сверху вниз: «Я скорее умру, чем поступлюсь своей честью, и честью своей

семьи, ваше величество. Прощайте».

Зашуршал шелк, он вдохнул запах жасмина, и, услышав, как закрывается дверь, поднялся. Луна

все сияла - равнодушно, безжалостно. Николай постоял просто так, сжимая в пальцах подсвечник,

а потом крикнул: «Александр Христофорович!»

Он увидел в дверях темную тень: «Пусть ее превосходительство Воронцову-Вельяминову отвезут

домой. Слежки с квартиры не снимать. С них станется, они сына своего могут спрятать так, что мы

его никогда не найдем. Далее, - он передал Бенкендорфу подсвечник, - если его удастся

арестовать на Украине, пусть везут сюда в кандалах. И в кандалах же держат в крепости. Я сейчас

приду, продолжим допросы, - он проследил за спиной Бенкендорфа.

Остановившись посреди кабинета, глядя на шпиль собора, блестевший в свете луны, Николай

пообещал себе: «Я их всех раздавлю. Уничтожу. До последнего отпрыска. Не будет больше

никаких Воронцовых-Вельяминовых. И ее, - он сжал кулак и грохнул по жалобно зазвеневшим

клавишам рояля, - тоже не будет. Ни ее, ни ее семьи».

Он оправил мундир. Пригладив волосы, Николай пошел вниз, в подвалы дворца, куда привозили

арестованных.

Эпилог

Украина, январь 1826 года

Село Трилесы

В камере гауптвахты было сыро, пахло плесенью. Петя прислушался к дыханию спящих людей:

«До Любавич мы доберемся, здесь недалеко. Реб Довбер нас приютит, оденемся нищими и

дойдем до столицы. Но ведь нельзя людей бросать. Мы договорились - начинать восстание, как

только придут вести из Санкт-Петербурга. Николай должен уже был назначить дату присяги, не

будет он с этим тянуть».

Его арестовали прямо в гостиной у Муравьева-Апостола, когда он и Сергей пили чай. Джоанна еще

не вернулась из Тульчина. Слушая приказ, что им читал командир Черниговского полка Гебель,

Петя сказал себе: «Ничего, пока Пестель и она на свободе, солдаты поднимутся, можно не

сомневаться».

Джоанна уже говорила по-русски, с акцентом, медленно, но говорила. Она устроила маленький

класс для солдат - тайно, в доме Муравьева-Апостола. Рядовые приходили туда в свои отпускные

часы. Муравьев-Апостол считал это блажью, и усмехался: «Мадам де Лу, русский солдат будет

подчиняться приказам командира, это у него в крови. Грамота им совсем не нужна».

-Это очень непредусмотрительно, подполковник, - холодно ответила ему Джоанна. «Зачем вы

хотите устроить революцию, если так наплевательски относитесь к собственному народу?

Преступно бросать под картечь людей, если вы им не объяснили, за что они будут сражаться».

Петя отдал Гебелю шпагу: «Это просто недоразумение, ваше превосходительство. Я уверен, оно

скоро разрешится».

-Солдаты ее любят, - отчего-то улыбнулся Петя, глядя на тусклый, зимний рассвет, что вставал в

зарешеченном окошке гауптвахты. «Иванной Ивановной называют». Он вспомнил, как еще до

отъезда в Тульчин, Пестель, смешливо, сказал: «Вы, мадам де Лу, похожи на Жанну д’Арк. Она,

должно быть, такая была. Только ведь Орлеанская дева - простолюдинка, а вы, отчего так хорошо с

народом сходитесь? У вас голубая кровь, привилегия происхождения…»

-Это не привилегия, а бремя, - отрезала Джоанна. «Люди нашего круга должны быть вдесятеро

более ответственны за свои слова и поступки. Нет большего позора для аристократа, чем

неуважение к тем, кого случай поместил на низшие ступени социальной лестницы. Впрочем, - она

пожала острыми плечами в темном, простом платье, - в этом и состоит наше предназначение,

господа. Разрушить сословные границы и построить на их обломках новое общество, общество

равных людей».

-Ваш покойный муж, - Муравьев-Апостол затянулся трубкой, - был дворянином. Вряд ли, мадам,

несмотря на всю вашу пылкость, вы позволите мастеровому, или крестьянину разделить вашу

судьбу.

-В Брюсселе, - Джоанна отвела его руку и сама чиркнула кресалом, - мой товарищ, - на настоящее

время, разумеется, - кузнец.

В гостиной повисло молчание. Петя, краем глаза, увидел, как покраснела щека Пестеля. Больше

они к тому разговору не возвращались. Петя, вытянувшись на лавке, подложив под голову шинель,

вздохнул: «Как там дома? С осени я их не видел, - Женечку, Степушку, маму с папой…, Тетя Марта с

дядей Питером приехали, а мы все еще здесь».

Он поежился, натянув на плечи тонкое, побитое молью одеяло, и, подышал себе на руки: «Было

бы это лет через десять, мы могли бы получить телеграмму, по кабелю, из столицы, и все узнать.

Мы пока только в прошлом году первую линию оптического телеграфа открыли, и то короткую. Но

все впереди, - Петя, невольно, улыбнулся, и закрыл глаза. «Поспи, - велел он себе, - и пусть тебе

они приснятся, - Женечка, Степушка…»

Ему снился бесконечный, пустынный океанский берег, и двое, - мужчина и мальчик, оба

рыжеволосые, - что шли куда-то вдаль, на холм. Петя увидел какой-то блеск. «Крест, - понял он, -

какие цветы красивые. Бронзовые хризантемы, а вокруг белое». Женщина, - невысокая, хрупкая, -

стояла к нему спиной. «Кимоно, - вспомнил Петя, - так это называется, я читал воспоминания

Головнина о том, как он в японской тюрьме сидел». Он видел только уложенные в замысловатую

прическу, бронзовые волосы. «У японок таких не бывает, - еще успел подумать Петя, а потом он

проснулся, - кто-то тряс его за плечо.

-Петр Федорович, - серые глаза Муравьева-Апостола торжествующе блестели, - слышите?

Петя замер и услышал во дворе голоса: «Объясните нам, за что их арестовали? Они не совершали

никакого преступления, ваше превосходительство!»

Петя натянул шинель. Плеснув в лицо ледяной водой из ведра, он приказал: «Поднимайте ваших

братьев, Сергей Иванович, настало время действовать».

До них донесся заспанный баритон полковника Гебеля: «Господа офицеры и нижние чины, нет

никакой причины волноваться. Я получил распоряжение из столицы об аресте, вот и все».

Петя оглянулся, - в камере их было четверо, - он и трое братьев Муравьевых-Апостолов. «Оружия у

нас, конечно, нет, - зло подумал Петя, - а голыми руками эти замки не возьмешь». Внезапно из-за

двери раздался выстрел. Пуля разворотила засов, и он велел: «Давайте-ка вместе!»

Дверь зашаталась под ударами. Петя, шагнув через обломки, увидел Джоанну - она стояла с

пистолетом в руке. Белокурые, коротко, - по плечи, - постриженные волосы были растрепаны, в

узком коридоре пахло порохом. Она была в штатском, - в бриджах, сапогах, и охотничьей,

английского сукна куртке. «Быстрее, господа, - попросила женщина, - хотелось бы обойтись без

кровопролития. Подполковник, - она поклонилась Муравьеву-Апостолу, - утихомирьте ваших

офицеров, они Гебеля под штыками держат».

Она протянула им оружие. Петя, взяв пистолет, задержавшись на мгновение, наклонился к ней:

«Павел Иванович здесь?». Джоанна кивнула и, сжав губы в тонкую линию, прошептала: «Я его

убеждаю, что не надо лгать солдатам, не надо скрывать от них того, что произошло в столице».

Петя похолодел, глядя в прозрачные, голубые глаза.

-Полный разгром, - зло сказала Джоанна, подтолкнув его к выходу. «Они вышли на площадь,

простояли там несколько часов, и были прицельно расстреляны артиллерией. По слухам, тысяча

человек, погибла, - она вздохнула, - солдат, зевак. Из дома ничего не было, - она качнула изящной

головой и выругалась: «Зачем они стреляют?».

Петя заставил себя не думать о жене, и сыне. Взведя пистолет, он пошел вслед за Джоанной.

-Нет! Не надо! - услышали они крик. Во дворе гауптвахты было людно, уже рассвело, ржали

лошади. Петя пробился через плотный круг людей и застыл. Командир Черниговского полка

Гебель, в испачканной кровью шинели катался по растоптанному, грязному снегу, держась за

живот.

-Еще! - раздался чей-то пьяный голос, и Петя едва успел выстрелить в воздух. Офицеры опустили

штыки. Муравьев-Апостол, неодобрительно сказал: «Уже бы и добили его. Ладно». Он

прицелился, и выстрелил в спину Гебелю. Тот истошно закричал: «Пощадите!», и стал хвататься за