Похищение Цирцеи - Лив Стоун

в Подземный мир, утверждая для этого, что я его тень? Он действительно хотел знать, ненавижу ли я его, задавая мне вопрос в мансарде? Должно быть, у него была причина думать, что я его ненавижу. Черт возьми! Я хочу расспросить его и узнать. С какого момента? Как?

Я также понимаю, почему он с самого начала не давал мне есть. Может быть, он уже думал о том, что это может стать уловкой во время суда?

– Будь осторожна, полагайся только на себя. Ничего не ешь.

Киваю, слишком потрясенная, чтобы говорить.

Он подходит ко мне и воскрешает в памяти все, что я хотела о нем запомнить: запах перечного бергамота, тепло кожи, успокаивающая мягкость пальто, разговор у гранатового дерева, непредсказуемое откровение под портиком. Его руки лежат на моей талии, а пальцы сжимают мою плоть через ткань туники, словно он хочет удержать меня любой ценой. Я чувствую, как в груди разливается жар. Пошатываясь, цепляюсь за его одежду, и он прижимается лбом к моему. Его челюсти сжаты от переполняющего напряжения. Мое сердце резко начинает биться быстрее. От этого по спине бегут мурашки. Его дыхание так близко, а губы рядом с моими!

Теряюсь в водовороте ощущений, которые он вызывает.

Перед тем как исчезнуть на неопределенное время, он рассказал взрывоопасную информацию, и теперь мы висим на волоске. Хочу протестовать, требуя поцелуя, на который он намекнул, но он выбивает почву у меня из-под ног.

– Аид получит мою шкуру, – рычит он, припадая к моим губам.

Он вырывает из меня стон, заставляя обвить руками его шею. Мои губы находят его с переполняющим наслаждением. Он прикусывает мою нижнюю губу со страстью, близкой к отчаянию. Я хочу завладеть его языком, чтобы внести лепту в огненный поцелуй, но он внезапно отстраняется и делает шаг назад.

Всего один поцелуй. Самый жгучий из всех. Закрываю глаза, чувствуя, как перехватило дыхание. Это все, что он себе позволит?

– Мы нарушаем один из величайших запретов, – хрипло шепчет он, кладя обе руки мне на лицо.

Сдерживаюсь, чтобы не вздохнуть, довольная и расстроенная одновременно.

– На этот раз ты сделал первый шаг, – говорю я, запыхавшись.

– Как и в мансарде, – наконец уступает он.

Он гладит мои скулы и шею, не отпуская.

– Ты должна мне доверять, и мы добьемся невозможного.

Открываю глаза. Его лицо стало золотым от поцелуя. Это последнее, что я вижу, прежде чем он исчезает.

Глава XIII

Рубиновая нимфа, светящаяся, как драгоценный камень, сопровождает меня в заднюю часть тронного зала, где живут Аид и Персефона. Мы проходим в перистиль, покрытый мозаикой на полу и фресками на стенах. Единственные узоры, которые я вижу, – это цветы. Все вокруг ярко и серо одновременно. Понимаю этот диссонанс, наблюдая, как сапфировая нимфа подметает толстый слой пепла.

– Он проникает повсюду.

Персефона улыбается мне.

– Здесь он падает, как дождь, и оседает, как пыль. Иди за мной, я покажу тебе комнату.

Богиня благодарит рубиновую нимфу, которая уходит, оставляя отпечатки ног. Я полагаюсь на царицу Преисподней. Я хотела бы поговорить с ней и задать множество вопросов, но все еще расстроена тем, что пережила с Гермесом.

Он не хочет, чтобы я умерла, он хочет сохранить меня. Он поцеловал меня. Никогда еще я не чувствовала себя более живой, чем сейчас. Сердце колотится, стучит в ребрах и висках, в животе порхают бабочки, даже голова кружится! Надежда выломала дверь и поселилась внутри меня, сгорбившись в кресле и закинув ноги на стол, в полном противоречии с разумом.

Я бы хотела, чтобы Гермес задержался.

Персефона обнимает меня за плечи.

– Твое пребывание здесь будет мирным, вот увидишь.

Улыбаюсь ей, испытывая облегчение от того, что не предоставлена сама себе. Она ведет в царские покои, полная решимости изменить мое мнение и оказать честь Гекате. Она называет имя моей богини так естественно, что меня это удивляет. Все боги были на стороне Зевса во время войны, но, если подумать, я мало знаю, чью сторону приняли Аид и Персефона.

Когда мы проходим через большие уютные комнаты, начинаю находить знакомые предметы из земной жизни: диваны и ковры, длинную деревянную мебель, подушки… Повсюду цветочные узоры. Наконец-то теплые цвета! И много пространства. Сдержанные и чистые интерьеры. Высокие потолки. Я уже считала их очень современной парой, и место их жительства лишь это подтверждает. Я в восторге от впечатляющей коллекции виниловых пластинок, которая занимает целую каменную стену в главной гостиной.

– У Аида душа коллекционера, – объясняет Персефона.

Отсюда атмосфера нью-йоркских блошиных магазинов и множество неоновых огней 80-х годов у входа в здание суда.

Внимание привлекает греческий шлем из позолоченной бронзы, расположенный посреди стены, в нескольких метрах над нами.

– Кунея – шлем, который делает носителя невидимым. В прошлом Аид часто носил его, чтобы бродить, где ему захочется. В конце концов он признался мне, что впервые увидел меня, когда прогуливался с ним на голове.

Она с нежностью улыбается, предаваясь воспоминаниям. Они вместе так долго. Бездетные и, тем не менее, счастливые. Я хотела бы почувствовать ее радость, но у меня на уме только образ Гермеса. Его глаза, его руки, его слова.

– Закон, запрещающий любые отношения между тенью и живым… – говорю я дрожащим голосом, не зная, как закончить фразу.

Персефона смотрит на меня, тронутая беспокойством.

– Зачем он нужен? – в конце концов спрашиваю я.

– То, что умирает, должно уйти, чтобы уступить место живому, Цирцея, – мягко говорит она. – Тень будет чувствовать лишь иллюзию чувств, а живой упустит собственную судьбу.

Мое сердце снова становится тяжелым. Я собираюсь удерживать Гермеса в иллюзии? Если моя судьба здесь, то его судьба на поверхности, в другом мире. Даже если я пробуду здесь всего десять ночей, хватит ли этого Гермесу, чтобы не встретить любовь всей жизни на Земле?

При входе в комнату раздается громкий лай. Цербер уменьшился в размерах и, кажется, взволнован присутствием Персефоны, на которую радостно бросается. Она обнимает его, пытаясь переключать внимание с одной головы на другую, а две другие воют, как только она гладит третью. Живая плюшевая игрушка. Богиня светится. Весь трепет весны и искра жизни посреди Преисподней исходят от нее. Должно быть, ее расстраивает то, что она не может ничего здесь вырастить.

Отворачиваюсь от ее такого простого счастья, чтобы изучить гостиную. Длинная тонкая оловянная труба, свисающая с потолка между двумя огромными картинами, изображающими пейзажи Италии, если судить по растительности, поражает меня только сейчас. С краю – станция пневматических труб с изображением Гермеса, вызывающая