Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич

годы обвиняю только себя, – думает Милева. – Вина, моя собственная, отдалила меня от него и от других людей. Я пуста, внутри меня нет ничего живого, кроме боли. Тени прошлого преследуют меня, даже сейчас они не дают мне встать и покинуть эту больницу, где так или иначе нет помощи от моей боли – ни в позвоночнике, ни в голове. Действительно, как объяснить врачам, что тело меня не слушается, потому что не позволяет голова? Неужели так трудно понять, что человек – это нечто большее, чем куча мышц и костей, обтянутых кожей?»

В больнице до нее доходят слухи, что Альберт всем рассказывает, будто бы у нее туберкулез. Кто-то вбил ему в голову, что у Милевы, должно быть, туберкулез мозга, который Тэтэ унаследовал от нее! Ему проще всего объяснить ее болезнь физическими причинами. Эпизоды ее мрачного настроения становятся понятными, когда он их объясняет туберкулезом. Кто может контролировать туберкулез мозга? А впрочем, кто знает, к чему может привести такая болезнь: разрушение мозга, распад личности, непредсказуемые приступы гнева или тоски.

«Да, я больна, но не туберкулезом, а неизлечимой "отстраненностью от реальности". Это своего рода туберкулез души».

Доктор Адольф Мейер[44] из клиники Бургхёльцли[45], вероятно, пришел бы к выводу, что в моем случае дело в чем-то более зловещем, а именно в хронической депрессии. «Знаешь ты, что это значит? Помимо прочего, – что я полностью утратила уверенность в себе. С этим я еще как-то могу справиться, но не с чувством вины за смерть малышки Лизерль. Ты думал, что я ее давно забыла? Нет, не забыла. Я бы даже сказала, что чем старше становлюсь, тем больше думаю о ней. О том, как бросила ее и поэтому ее больше нет в живых. Моя болезнь такова, что я не могу вернуться к нормальной жизни. Поверь, именно поэтому мне иногда хочется быть "просто" физически больной. Физические заболевания обычно имеют физические симптомы. Видишь изменения и улучшения. Есть лекарства, есть надежда. Эти болезни могут быть смертельными, но они видны глазу и понятны. В отличие от подземелья внутри меня, в котором я живу и которое тебе, особенно тебе, кажется нереальным и непостижимым».

Любое физическое заболевание переносится легче душевного. Она верит в это даже после сердечного приступа, который перенесла два года назад. Убедилась в этом на примере Зорки, которая провела почти два года в цюрихской клинике Бургхёльцли. Приехав помочь с детьми, пока Милева лежала в больнице из-за проблем с сердцем, она оказалась в клинике для душевнобольных. Милеве лишь недавно удалось организовать возвращение Зорки в Нови-Сад и устроить ее там в больницу. Отец больше не мог платить за санаторий в Цюрихе. Если бы болезнь Зорки была только физической… Психическое расстройство создает хаос и безнадежность в человеке и вокруг него. Родители вынуждены жить с шизофренией Зорки. Этот диагноз ей наконец поставили в Цюрихе. Они вынуждены признать, что это, порой склонное к насилию, чужое существо, которое отторгает их от себя, – их дочь. О ней надо заботиться, помогать ей, принять ее во всех ее состояниях. Милева восхищается смирением, с которым родители переносят повседневную жизнь. Они принимают болезнь Зорки как неизбежное несчастье, как, вероятно, смирились бы с тем, что пожар уничтожил их дом. И, что самое важное, родители не винят себя в болезни Зорки.

Конечно, возникает вопрос: являются ли психические заболевания наследственными? Влияют ли на них обстоятельства? Или характер? Милева не знает, откуда взялась болезнь Зорки. Мать иногда, шепотом, упоминает какую-то дальнюю родственницу из семьи бабушки, которая тоже была «странной». Такие люди были позором семьи, их приходилось прятать от посторонних глаз, запирать в доме. Часто ради их собственной безопасности. Произойдет ли то же самое с ее больной сестричкой? Вернется ли та когда-нибудь домой?

Она помнит Зорку в возрасте Тэтэ. Сестренка была такой же бойкой. В школе дети были к ней жестоки, и Милева считает, что именно тогда Зорка начала разговаривать с животными в имении: с собаками, кошками, кроликами – со всеми живыми существами, кроме людей. Отдалилась она и от родителей, потому что чувствовала: они не могут защитить ее от «врагов», или «невидимых демонов», как называла их мать. Она доверяла только ей, старшей сестре. Когда Милева ходила с ней гулять или когда встречала из школы, дети не осмеливались ее дразнить, и Зорка чувствовала себя более уверенно.

Она с тревогой думает о Тэтэ. Не припоминает, чтобы Зорка рассказывала, как, будучи ребенком, в его нынешнем возрасте, слышала странные звуки или голоса. Или просыпалась ночью из-за галлюцинаций, что с ее Тэтэ иногда случается. Милеву терзают сомнения в том, здоров ли он психически. Она сомневается, что может сказать точно, реальна ли для Тэтэ опасность унаследовать болезнь или этот страх – следствие ее собственного психоза. Видит ли она из-за своей собственной болезни симптомы, которых нет? Как она может быть уверена, что он психически здоров?

У Тэтэ действительно иногда проявляются необычные симптомы, и Милева поначалу умалчивает об этом в своих письмах Альберту. Она помнит, как, сама того не желая, написала в письме Хелене: «У Тэтэ часто бывают непонятные боли в ушах». Она очень сильно этого испугалась. В принципе, она не пишет о проблемах, откровенно не жалуется, по крайней мере пока. Ей было нелегко признаться подруге, что у сына иногда возникают трудности. Но когда Милева писала эти слова, ей стало как-то легче, словно она в суде призналась в преступлении, которое долго скрывала.

Когда это случилось в первый раз – он еще был маленьким, – она немедленно отвела его к врачу. «Госпожа Эйнштейн, я не вижу причин, по которым ваш сын мог бы жаловаться на боль. Результаты обследования ушных раковин и слуха в норме». Она осторожно признается врачу, что опасается, не опухоль ли это, но он решительно отвергает такие подозрения. «Нет, этот симптом не указывает ни на одну из известных форм опухолей. Может быть, у вашего Эдуарда буйное воображение? Возможно, вы замечали что-нибудь странное в его поведении? Он бывает слишком возбужден? Ему снятся кошмары? Или случаются истерики?»

«Нет, Тэтэ – совершенно нормальный мальчик, веселый и общительный. Хорошо спит. Хорошо ест. Может быть, он слишком привязан ко мне, слишком чувствителен. У меня дома в Нови-Саде сказали бы, что он избалован. Но это не имеет никакого отношения к боли в ушах, верно?»

«Нет, конечно», – отвечает доктор.

Но, может быть, он просто хочет ее утешить?

Вот почему она написала Хелене, что боли