Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич

необъяснимые. Врач не смог определить их причину. Тэтэ не умеет описать, что он чувствует, просто говорит: «Мне больно», хотя у него в ушах может быть шум или звон. Возможно, у него просто слишком чувствительный слух и его действительно беспокоит шум? Однако, учитывая состояние Зорки, о котором она не упоминала педиатру, Милева уже некоторое время настороже. Следит за признаками болезни у Тэтэ, чувствуя себя при этом жалкой. Оправданны ли ее подозрения и опасения? Написать ли о своих страхах Альберту? И он в свое время был несколько необычным ребенком. Заговорил только в два года, родители считали его умственно отсталым. Когда же он говорил, то повторял слова и фразы, как будто тренировался. Не общался со сверстниками, а развлекал себя, конструируя собственные игрушки. Когда она поделилась с Альбертом опасениями по поводу сверхчувствительного слуха Тэтэ, тот ей не ответил, вероятно посчитав, что она преувеличивает. «Ты драматизируешь», – писал он ей, если она жаловалась на проблемы со своим здоровьем. Она уверена, что он попытался бы преуменьшить проблемы со слухом у Тэтэ.

А вообще-то после Берлина Гансу Альберту он пишет официальные, сухие письма. Но в каждом из них обещает мальчикам, что навестит их. Милева знает, почему какое-то время он был таким сдержанным, и не только с ней. Наказывал детей, лишал их своей заботы, а за это считал виноватой ее. Все, о чем он думает, – это развод и бракосочетание с Эльзой. Правда, ему нелегко было приехать из Берлина, он больше не располагал своим временем. Германия от войны пострадала больше, чем Швейцария, стоимость марки упала, Альберт же зарабатывал слишком мало, чтобы содержать одну семью в Германии, а другую в Швейцарии.

Требование развода она пережила как окончательное поражение. Долго не могла с этим согласиться, не хотела подписывать официальный документ. Одна лишь мысль о разводе, когда Цангер иногда его упоминал, словно искушая ее, вызывала головную боль. Как уши у Тэтэ! Может быть, Тэтэ действительно таким образом бежит от реальности? Когда слышит что-то, что ему не нравится, он жалуется на боль. Возможно ли это? Она решила, что ей следует с кем-нибудь серьезно поговорить об этом.

«Я бегу от Альберта и от развода. Иногда бегу от детей, но больше всего бегу от себя. Совершенно неважно, что невозможно убежать от печали, которую я ношу внутри себя, как бы врачи ее ни называли».

«Во мне живут три печали, – думает Милева. – Первая – Лизерль. Она дремлет внутри меня, как раньше, у меня в животе. Я больше никогда ее не оставлю. Вторая – Альберт. Тоска по нему иная, это печаль о былой близости, о прошлом. И, наконец, Тэтэ. Мой младший ребенок, мой одаренный, блестящий мальчик, словно все еще связанный со мной пуповиной. Не сделала ли я его слишком зависимым от себя, как думает Альберт? Или он родился таким – слишком эмоционально чувствительным, физически уязвимым мальчиком, которому нужно особое внимание?»

Трое детей, трое родов, три совершенно разных вида отношений.

«Мои первые роды были самыми трудными. Говорят, что эти боли быстро забываются, иначе разве женщины рожали бы снова и снова? Я их помню, может быть, потому, что я не забыла ничего, что связано с Лизерль. Когда она умерла, моя боль сохранила ее живой, по крайней мере в воспоминаниях. Тем более я не могла поговорить о ней с Альбертом. Любое упоминание о Лизерль он воспринимал как давление на него. Я все больше и больше молчала. Теперь мне кажется, что мое молчание было сродни предательству. Если бы только я сильнее настаивала на разговоре, если бы Лизерль была с нами в Берне, может быть, она не заболела бы скарлатиной. Не умерла бы. Бесполезно так думать о девочке, которой больше нет. Ее появление на свет было нелегким. "Пусть сразу привыкает к трудностям", – написал мне Альберт. Как утешительно! Разумеется, он понятия не имел, о чем говорит. Как мужчина вообще может знать, что такое роды? Это долгие часы схваток. Сначала легкое покалывание внизу живота. Однажды в детстве я съела сливовую косточку. Мама была в панике. "Ты что-нибудь чувствуешь? Колет? Болит? У тебя болит животик, тебя тошнит?" – спрашивала она меня. В моих краях, откуда я родом, верят, что косточка может пробить кишечник, и тогда ребенок умрет в муках. Я испытала такие муки во время схваток, как будто косточка пронзила мне кишечник и я умираю.

Я лежала в постели измученная. Через два дня у меня не осталось ни капли сил. Помню, как мама спорила с Юлкой, нашей экономкой, которая говорила: "Госпожа Мария, не заставляйте Мицу так страдать. Пусть она встанет с постели и присядет на корточки, как крестьянка в поле. Ребенок легче выходит". Мама нервно огрызнулась: "Ну, Мица не крестьянка, сегодня все по-другому, на дворе двадцатый век". Двадцатый век! Несмотря на боль, которую я тогда испытывала, я все еще помню слова матери. С какой гордостью она их произнесла и что они значили в тот момент: "Моя дочь учится в Цюрихе, она одна из первых женщин, изучающих физику, мы прогрессивная семья, нам важна наука, сейчас новые времена". Она позвала акушерку, и только когда та сказала мне, что нужно тужиться, иначе ребенок задохнется, я нашла в себе силы, не знаю откуда, и Лизерль выскользнула из меня.

Когда я думаю о том, что она уже тогда, до родов, была в смертельной опасности, мне кажется, было бы лучше, если бы она сразу умерла. Не из-за тяжелых родов, а потому что она прожила так мало, что оставила после себя только боль.

Но я так не думала, когда впервые взяла ее на руки. После родов тело еще заполнено болью, а ты берешь на руки живое и теплое тельце, и тут случается что-то пугающее, это выходит за рамки твоей воли и контроля сознания. Тело просто спонтанно реагирует. Боль исчезает, и единственное, что ты чувствуешь, – это как груди набухают от молока. Когда ребенок прикладывается к груди и молоко начинает течь, ты испытываешь блаженное чувство облегчения. Оно диктует телу, как ему себя чувствовать, оно определяет твой ритм. Тебе требуется время, чтобы снова прийти в себя.

Я так никогда полностью и не оправилась, – думает Милева, лежа одна в больничной палате. – До своего рождения Лизерль была нашим с Альбертом ребенком. Она существовала только в моем животе, в наших разговорах и письмах, но как-то оставалась общей, была тем, что нас связывало. В момент родов нет множественного числа, есть