Танец с драконами - Джордж Мартин

— Чтобы служить. Учиться. Изменить мое лицо.

— Сначала измени свое сердце. Дар Многоликого — не детская забава. Ты бы убивала ради собственных целей, для собственного удовольствия. Ты отрицаешь это?

Она прикусила губу:

— Я…

Он влепил ей пощечину.

Из-за удара щека горела, но она знала, что заслужила его.

— Спасибо. — Несколько пощечин, и, возможно, она перестанет жевать губы. Так делала Арья , а не ночной волк. — Я отрицаю это.

— Ты лжешь. Я вижу правду в твоих глазах. У тебя глаза волка и тяга к крови.

Сир Грегор , не могла не подумать она. Дансен, Рафф-красавчик, сир Илин, сир Меррин, королева Серсея . Если она заговорит, то придется лгать, а он это поймет. Она промолчала.

— Мне сказали, ты была кошкой. Сновать по пахнущим рыбой переулкам, продавать устрицы и мидии за монеты... Маленькая жизнь, которая хорошо подходит такому маленькому существу, как ты. Попроси, и все вернется. Толкай свою тележку, кричи про своих моллюсков и довольствуйся этим. У тебя слишком мягкое сердце, чтобы быть одной из нас.

Он хочет отослать меня.

— У меня нет сердца. Только пустота. Я убила много людей. Я могла бы убить вас, если бы хотела.

— И было бы это сладким на вкус?

Она не знала правильный ответ:

— Может быть.

— Тогда тебе здесь не место. В этом доме у смерти нет сладости. Мы не воины, не солдаты, не чванливые брави, лопающиеся от собственной гордыни. Мы не убиваем, чтобы послужить некому лорду, чтобы набить наши кошельки, чтобы польстить нашему тщеславию. Мы никогда не приносим дар в угоду себе. И мы не выбираем тех, кого убиваем. Мы всего лишь слуги Многоликого Бога.

— Валар дохаэрис .

Все люди должны служить.

— Ты знаешь слова, но слишком горда, чтобы служить. Слуге полагается быть смиренным и покорным.

— Я покорна. И могу быть смиреннее, чем кто-либо.

Это вызвало у него смешок:

— Уверен, ты будешь самой богиней смирения. Но можешь ли ты заплатить?

— Какую цену?

— Цена — ты. Цена — это все, что у тебя есть, и все, что ты когда-либо можешь надеяться получить. Мы взяли твои глаза и вернули их обратно. Потом мы заберем твои уши, и ты будешь ходить в тишине. Ты отдашь нам свои ноги и будешь ползать. Ты не будешь ничьей дочерью, ничьей женой, ничьей матерью. Твое имя будет ложью, а само лицо, которое ты носишь, перестанет быть твоим.

Она чуть было снова не прикусила губу, но на сей раз поймала себя на этом и сумела остановиться. Мое лицо — темная водная гладь, что скрывает все и не выдает ничего. Она подумала обо всех именах, которые носила: Арри, Ласка, Кошка-Кет. Она подумала о той глупой девчонке из Винтерфела, прозванной Арьей-Лошадкой. Имена не имели значения.

— Я могу заплатить цену. Дайте мне лицо.

— Лица надо заслужить.

— Скажите мне, как.

— Принести определенному человеку определенный дар. Сумеешь?

— Какому человеку?

— Тому, кого ты не знаешь.

— Я не знаю многих людей.

— Он один из них. Незнакомец. Не тот, кого ты любишь, не тот, кого ненавидишь, не тот, кого ты когда-либо знала. Ты убьешь его?

— Да.

— Тогда завтра ты снова будешь Кошкой-Кет. Носи ее лицо, наблюдай, повинуйся. И мы посмотрим, действительно ли ты достойна служить Тому, у кого Множество Лиц.

На следующий день она вернулась к Бруско и его дочерям в дом на канале. Увидев ее, Бруско округлил глаза, а Брея тихо выдохнула.

— Валар моргулис, — сказала Кет вместо приветствия.

— Валар дохаэрис , — ответил Бруско.

Потом все стало так, как будто она никогда не уходила.

Она впервые увидела человека, которого должна была убить, тем же утром — когда катила свою тележку через мощеные улицы, выходящие на Пурпурную гавань. Он оказался стариком, далеко за пятьдесят. Он прожил слишком долго , попыталась сказать она себе. Почему он должен жить так долго, а мой отец — так мало? Но Кошка-Кет никогда не знала отца, поэтому оставила непрошенную мысль.

— Устрицы, мидии и моллюски , — выкрикивала Кет, пока он проходил мимо, — устрицы, креветки и жирные зеленые мидии!

Она даже улыбнулась ему. Иногда одной улыбки достаточно, чтобы люди остановились и купили. Старик не улыбнулся в ответ. Он посмотрел на нее сердито и пошел дальше, шлепая по грязной луже. Брызги намочили ей ноги.

Он совсем не вежливый , думала она, глядя ему вслед. У него жесткое и злое лицо. У старика был узкий острый нос, тонкие губы, маленькие, близко посаженные глаза. Волосы поседели, но маленькая заостренная бородка все еще оставалась черной. Кет решила, что она, должно быть, крашеная, и задумалась, почему он тогда не покрасил и волосы. Одно плечо у него было выше другого, искривляя осанку.

— Он плохой человек, — объявила она тем вечером, вернувшись в Черно-Белый Дом. — У него жестокие губы, подлые глаза и борода как у злодея.

Добрый человек усмехнулся:

— Он такой же, как любой другой, в нем есть и свет, и тьма. Не тебе его судить.

Это заставило ее призадуматься.

— Боги осудили его?

— Некоторые, может быть. Зачем тогда боги, если не для того, чтобы вершить суд над людьми? Однако Многоликий не оценивает человеческие души. Он одаривает лучших вместе с худшими. Иначе хорошие люди жили бы вечно.

Хуже всего были руки старика, решила Кет на следующий день, когда следила за ним из-за своей тележки. Его длинные костлявые пальцы всегда находились в движении: скребли бороду, теребили уши, барабанили по столу, дергались, дергались, дергались. Его руки как два белых паука. Чем дольше она смотрела на эти руки, тем сильнее начинала их ненавидеть.

— Он слишком много шевелит руками, — сказала она в храме. — Наверное, он полон страха. Дар принесет ему покой.

— Дар всем приносит покой.

— Он заглянет мне в глаза и поблагодарит, когда я буду его убивать.

— Это будет означать, что ты провалилась. Лучше всего, если он тебя вообще не заметит.

Старик был кем-то вроде купца, заключила Кет после нескольких дней наблюдения. Его торговля имела отношение к морю, хотя он ни разу за все это время не ступил на корабль. Он проводил дни, сидя в суповой лавке неподалеку от Пурпурной гавани. Чашка с луковым бульоном остывала у его локтя, пока он перетасовывал бумаги, ставил печати и резким тоном разговаривал с капитанами, судовладельцами и другими купцами. Казалось, он не нравится никому из них.

И все же они приносили ему деньги: кожаные кошельки, набитые золотом, серебром и железными квадратными монетами Браавоса. Старик тщательно пересчитывал их, сортировал и аккуратно раскладывал, подобные к подобным. Он никогда не смотрел на монеты. Вместо этого он прикусывал каждую, всегда левой стороной рта, где еще оставались все зубы. Время от времени он закручивал одну из них и прислушивался к звуку, который издавала монета, звонко ударяясь о стол.