Бояре Романовы и воцарение Михаила Феoдоровича - Платон Васенко

На рассказе об отсылке пленного Филарета в Тушино обрывается повествование о нем Нового летописца. Последний возвращается к Ростовскому митрополиту только в рассказе великого посольства под Смоленск, где старший из Никитичей обнаружил большой подъем патриотического чувства. И официальное жизнеописание патриарха Филарета ни слова не говорит, как это уже отмечено профессором Платоновым, о тушинском периоде его жизни228. Причина такого умолчания кроется в том, что о поведении своем в Тушине вряд ли охотно вспоминал впоследствии Филарет. Он не оказался там на высоте положения. По показанию Палицына, с митрополитом Ростовским захватившие его в плен обращались очень дурно: «Ведуще путем боса токмо во единой свите и ругающе облекоша в ризы язычески и покрыша главу татарскою шапкою и нозе обувше во своя сандалии». В таком жалком одеянии Филарет приведен был к Вору и окружающим его полякам. Здесь отношение к пленнику сразу изменилось. Второй Лжедмитрий и его советники поняли, как важно для них примириться с таким знатным и популярным человеком. «Хотяще к своей прелести того притягнуть», «да тем инех прельстят, – догадывается умный келарь Троице-Сергиевой обители, – нарицают его патриарха и облагают его всеми священными ризами, и златым посохом почествуют, и служити тому рабов, яко же и прочим святителем даруют». Однако «Филарет, разумен сый и не преклонися ни на десно ни на шуее, но пребысть в правой вере»229.

Палицын представляет пребывание Филарета в Тушине пленом и говорит, что нареченный патриарх жил там под строжайшим присмотром сторонников второго самозванца230. Пленником тушинцев рисовал себе его и патриарх Гермоген. «А которые взяты в плен, как и Филарет митрополит и прочие, – писал в 1609 году патриарх, – не своею волею, но нужею и на христианский закон не стоят и крови православных братий своих не проливают, на таковых мы не порицаем, но и молим о них Бога»231. Позднейшие отношения Гермогена к Филарету, о чем речь пойдет ниже, не дают нам возможности предполагать, что словами великого архипастыря руководил только политический расчет не поселять соблазна и смущения в умах русских людей232. Думаем, что Филарет воздерживался от выступлений в пользу Вора, а быть может, нашел и способ войти в тайные сношения с Гермогеном.

Но в то же время нельзя не признать, что, как выяснил С. Ф. Платонов, поведение Филарета в Тушине, «скорее всего, заслуживает название оппортунизма и политики результатов»233. Перед пленным Ростовским митрополитом было три выхода: открыто обличить самозванца, искренне предаться на его сторону или попробовать лавировать между этими двумя путями; и Филарет, недоброжелатель Шуйского и в то же время отрицательно относившийся к Тушину, избрал последний, наиболее благоразумный, но очень непривлекательный способ234. Он примирился по виду со своим положением, поднес Вору принятый московскими обычаями подарок, не уклонялся от визитов тушинской знати и не протестовал против рассылки от его имени грамот235.

Однако Филарет при своем большом уме не мог не понимать, что Тушинский вор не в состоянии водворить порядок на Руси, которую Ростовский митрополит, несомненно, горячо любил. Поэтому, не желая в то же время и торжества Шуйского, к которому у него не было расположения и в силу которого он не верил, Филарет склонился мало-помалу к мысли о необходимости избрания нового государя. Толчком к этому послужили вторжение польского короля Сигизмунда III в пределы Руси и начавшийся вслед за этим распад Тушина. Невольно у людей, способных к работе мысли, должен был встать вопрос: как вывести родину из все более запутывающегося и угрожающего положения? Кроме внутренних раздоров сторонников Шуйского и Вора Руси грозило теперь завоевание иноземцами. Если бы удалось устранить царя Василия и «царя Дмитрия Ивановича», а на место их выбрать государем кого-нибудь из своих соотечественников, то нельзя было поручиться за водворение внутреннего спокойствия в стране. Страсти разгорелись, и нужны были суровые уроки междуцарствия и разрухи для того, чтобы русские люди «понаказались» и поняли необходимость единения. Кроме того, при наличии в стране сильного вражеского войска, казалось, невозможно было наладить необходимый порядок. Естественно, напрашивался вывод: из врагов можно

было сделать друзей и при помощи них прийти к желательному результату. Таким образом, неминуемо было остановиться на мысли о династической унии с Польско-Литовским государством и о выборе в государи королевича Владислава. Эта мысль не была к тому же полной новостью. Вспомним хотя бы времена Грозного и Федора Ивановича, претендентов на польско-литовский престол. Была, конечно, разница между вступлением польского королевича на трон русских царей и получением московским государем польской короны. В последнем случае выгода унии была бы на стороне Руси. Теперь же, несомненно, выигрывали поляки. Но положение нашей родины было тяжело, и приходилось идти на уступки.

При таких условиях в Тушине в самом начале 1610 года был составлен, надо думать, при ближайшем участии Филарета, проект договора с Польско-Литовским государством, известный в истории под названием договора от четвертого февраля 1610 года. Подлинные статьи этого договора, привезенные двадцать первого января 1610 года в королевский стан тушинскими послами, из которых первые места занимали М. Г. Салтыков и сын его Иван, до нас не дошли. Нам приходится довольствоваться только текстом «отказа», то есть ответом Сигизмунда на эти статьи, полученным четвертого февраля. Впрочем, он, по-видимому, достаточно подробно передает содержание упомянутых статей, проникнутых определенными тенденциями. Надо отметить, что интересующий нас договор очень любопытен. Покойный Ключевский, анализируя его, находит, что «ни в одном акте Смутного времени русская политическая мысль не достигает такого напряжения, как в договоре М. Салтыкова и его товарищей с королем Сигизмундом».

И действительно, мы должны признать, что авторы договора, не забывая своих групповых и классовых выгод, подумали о достоинстве и благоденствии своей родины. Соглашаясь вступить с Речью Посполитой «в тесный военный союз», они тем не менее в основание этого союза положили «сохранение полной автономии Московского государства». Только на таком условии просили виднейшие из тушинцев, вольных и невольных, королевича Владислава стать московским государем. Определяя положение Руси при новом царе, авторы разбираемого договора постарались выговорить ряд условий признания Владислава своим государем. Владислав должен был сохранить неприкосновенность православия, советоваться о важнейших государственных делах «с патриархом и со всем освященным собором и з бояры и со всею землею… з Московскаго звычаю». Как правильно отмечает С. Ф. Платонов, такое «ограничение единоличной власти Владислава вытекало в договоре не из какой-либо политической теории, а из обстоятельств минуты, приводивших на московский престол иноземного и иноверного государя. Это ограничение имело целью не перестройку прежнего государственного порядка, а напротив, охрану и укрепление его». При этом ясна та среда, в которой составился договор: это дворцовая знать эпохи Грозного. Авторы договора, требуя справедливого суда, отмены групповой ответственности родственников обвиненного, в то же время выдвигают на первый план принцип выслуги. Они желают также свободного выезда за границу для науки и торговли. Эти «новшества» носят на себе отпечаток времен Грозного, любившего и ценившего иноземцев, и ученика его в политике – Бориса Годунова236. В то же время договор стоит за сохранение крепостных порядков на Руси и ставит вопрос о том, что «на Волге, на Дону, на Яике и на Тереке казаков есть ли надобе, албо не надобе»237. Таким образом, авторы договора как бы высказывались за возможность уничтожения казачества, а не забудем, что оно пополнялось главным образом беглыми крепостными, как это указано новейшим исследованием Смуты238.