Бояре Романовы и воцарение Михаила Феoдоровича - Платон Васенко

Во время ведения переговоров великие послы заявили польским панам, что те предлагают совершенно новые условия, о которых они не имеют полномочий договариваться. В то же время они твердо стояли на том, что присланы от всей земли и не могут ничего сделать, не получив новых приказаний от нее. Ни патриарховы грамоты без боярских, ни боярские без патриарховых и никакие другие не могут быть приняты послами к руководству, если они не будут посланы от всей земли.

В такого рода доводах была для польских притязаний та опасность, что великое посольство представляло собой часть того самого собора, к авторитету которого прибегали Филарет и Голицын с другими послами. Таким образом, для решения новых вопросов надобно было вернуться великим послам в Москву и там принять участие в новом Земском соборе или собрать такой собор под Смоленском. За невозможностью сделать последнее поляки решили прибегнуть к первому. При этом, не предлагая уезжать главным послам, которых выгоднее всего было попридержать при себе и попытаться сломить их твердость, стали воздействовать на второстепенных членов посольства и успели в своем намерении. Многие русские люди смалодушествовали и, получив от короля разного рода пожалования на русский же счет, поехали обратно. Им казалось, что русское дело потеряно, тем более после того, как узнало великое посольство о впуске польского гарнизона в Кремль254. Поэтому было выгодно скорее войти в милость у новых господ.

Наиболее даровитый из таких малодушных членов посольства, знаменитый келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын так оправдывает себя и своих товарищей по самовольному оставлению посольства: «И того ради посольство к королю Польскому бездельно бысть, и в безчестии быша послании от Московскаго государства; их же начяшя до конца оскорбляти и гладом томити. Сам же король безпрестанно промышляя, како бы град Смоленск взяти. Послом же повеле отказати, что не будет королевич на государство Московское. Сенаторы же и гетманы рекоша посломъ: «Вы одне, послы, токмо безделничаете, а Московское государство все королю хочет служити и прямити во всем». И показываху челобитные за руками, кто что у короля просит. И того ради послы до конца отчаяшяся и не ведуше, что сотворити. Неции же от них и к царьствующему граду возратишяся»255.

Но мужественные митрополит Филарет и боярин-князь Голицын не рассуждали таким образом. Для них дороги были честь и достоинство России, ее самобытность и благоденствие. Поэтому они терпели и материальные лишения, и нравственную пытку. Они не встречали нигде поддержки: в декабре их покинули собственные их товарищи256, явившийся в польский стан Иван М. Салтыков позволил себе кричать на великих послов и осыпать их бранью257, поляки стращали их пленом, московские бояре, ставшие узниками в Москве, занятой вражеским войском, приказывали им во всем положиться на волю короля и сдать ему Смоленск. Отовсюду приходили самые тревожные известия о занятии неприятелем многих русских областей. Стойкий и честный Гермоген поддержал бы, конечно, великих послов, но не имел случая переслать к ним вестей, и его молчание удручало

Филарета, а за ним и его товарищей258. Послы были предоставлены сами себе. В своей душе нашли они те силы, которые поддержали их в столь трудную и тяжкую пору. Здесь сказались и пламенная любовь к родине, и, несмотря на все происходившее, глубокая вера в нее. И Филарет, и Голицын в первые периоды Смуты не всегда были чистыми и прямыми людьми. Были у них моменты слабости и нравственного малодушия: не прочь были они и политической интриги. Но пребывание их под Смоленском, их непоколебимая душевная твердость и искренний горячий патриотизм, обнаруженные во время бедствий великого посольства, искупили их прежние прегрешения перед родиной, которую, впрочем, они никогда не желали предавать, и вознесли Филарета и Голицына на громадную высоту.

Поведение великих послов, митрополита Филарета и князя Голицына, уже в то время сослужило родине большую услугу. Оно, во-первых, показало полякам, что не перевелись на Руси стойкие люди, не продающие и не предающие своего отечества и не боящиеся Польши. Во-вторых, оно служило добрым примером для остальных русских людей, внушая им бодрость духа в такую безотрадную минуту. Ярким подтверждением этого факта является одно из любопытнейших произведений Смутной эпохи, так называемая «Новая повесть». Написанная в декабре 1610 или начале января 1611 года259, «Новая повесть» имеет целью возбудить москвичей к восстанию против поляков, утеснявших в то время нашу родину260. Немногие, по мнению автора ее, являют собой пример высокой доблести. Это смоляне («город Смоленск», по выражению писателя), патриарх Гермоген и два «вящих самых» посла к Сигизмунду. Выдвигая на первый план смоленских «сидельцев», с оружием в руках борющихся с врагами, и «исполина мужа без оружия и без ополчения воинскаго», противоставшего врагам и «токмо учение яко палицу в руку свою держа против великих агарянских полков», «Новая повесть» осыпает искренними похвалами великих послов, считая их в числе немногих «спасителей» родины и «крепко стоятелей» за нее. «Подобает же нам ревновати и дивитися и посланным нашим от всея великия Росии… под онный град Смоленск к тому сопостату нашему и врагу королю на добрейшее дело», – рассказывает автор повести, то есть на приглашение королевича Владислава на русский престол под непременным условием принятия сыном Сигизмунда православия. Король же, желая овладеть Русью, «тех посланных наших держит и всякою нужею, гладом и жаждою, конечно, морит и пленом претит. И пошли от нас со многими людми в велице числе, а ныне и в мале дружине осталися вящих самых два, а то де и все для великие скорби и тесноты не могли терпети, тому сопостату, врагу королю поклонилися и на ево волю верилися261. И те де наши оставшии сами ваши (так в рукописи, вероятно, вящии, как догадывается С. Ф. Платонов) стоят крепко и непреклонно умом своим за святую непорочную веру и за свою правду… Подобает же им велми дивитися и хвалити их: что есть того похвальнее и дивнее и безстрастнее: в руках будучи у своего злаго сопостата и врага, и у смерти стоячи, и всякую нужу терпячи, и лиц своих противу его сопостата, не стыдят и в очи ему говорят, что отнюдь ево воли не бывати и самому ему у нас не живати, да не токмо ему, но и рожденному от него, аще не освятятся тако, яко же мы, Божиею благодатию». Такая стойкость послов, думается составителю «Повести», имеет большое значение, поддерживая бодрость духа у осажденных смолян: «Аще и не во ограде со гражаны сидят и усты своими с ними совету не чинят, и Божиим промыслом сердцы своими вкупе со гражаны горят»262.