Бояре Романовы и воцарение Михаила Феoдоровича - Платон Васенко

Щедрые милости ожидали всех опальных царствования Бориса. Осыпаны ими были и Никитичи. Ивану Никитичу было сказано боярство, а Филарет возвращен в Москву и возведен в сан митрополита Ростовского и Ярославского. Есть известие, по которому Филарет сначала отказывался от этого высокого назначения, так что его «тогда едва священным собором умолиша»219. Инокиня Марфа тоже вернулась из ссылки и поселилась вместе с девятилетним сыном Михаилом в Ростове, где они и прожили до 1608 года.

Нет ничего удивительного в том, что самозванец, желая показать себя «прямым царским сыном», жаловал Романовых. Но почему они не обличили Лжедмитрия? Деликатность этого обстоятельства понималась впоследствии Филаретом Никитичем и другими людьми ХVП века, и они старались обойти молчанием историю Романовых при самозванце220. Немногие памятники Смуты позволили себе заговорить прямо об интересующих нас фактах. Зато они вполне удовлетворительно выяснили нам как источник милостей «ростриги», так и причину молчания Никитичей. О первом мы уже говорили выше. О молчании Никитичей, не обличивших самозванца, хотя и не называя их прямо, повествует позднее «Сказание о царстве Федора Ивановича». Оно отмечает, что «иные страха ради и великия нужды и умолчали до времени»221. И действительно, выступить в первое время царствования самозванца со словами обличения значило обнаружить исключительное геройство и притом почти без всякой надежды на успех. Тем более трудно было ожидать подобного выступления от опальных Никитичей, старший из которых до последних дней царствования Годунова томился в невольном монастырском уединении. Правда, Филарет показал себя впоследствии способным на патриотический подвиг, но это было при других обстоятельствах, когда опасность грозила самому дорогому достоянию древнерусских людей – православной вере. А первое время царствования Лжедмитрия о подобной опасности никто и не помышлял.

Прошло несколько месяцев, и настроение москвичей резко изменилось. Двусмысленное поведение нового царя, не уважавшего русских обычаев и решившегося жениться на иноверке – Марине Мнишек, бесчинства польских и литовских его приверженцев мало-помалу открыли глаза жителям столицы на то, к чему стремился самозванец, тайный католик, и возбудили народное негодование. Этим воспользовался искушенный в политических интригах князь Василий Иванович Шуйский. Он уже в первые дни царствования Лжедмитрия пытался поднять против него русских людей, был вместе с ближайшими родственниками присужден к казни, прощен на плахе и после ссылки возвращен в Москву, где и занял прежнее положение. Шуйский воспользовался своим возвращением для организации движения против самозванца. Дело пошло удачно, и семнадцатого мая 1606 года Лжедмитрий был свергнут и убит через девять дней после своей женитьбы. Его молодая жена, ее отец и многие знатные поляки были взяты в плен, менее знатные перебиты расходившейся московской чернью. Руководитель переворота князь Василий Шуйский при помощи своих приверженцев был провозглашен царем, не устроив созыва общеземского собора для санкции своего вступления на престол.

Портрет царя Василия Шуйского

Неизвестно в точности, какую роль играл Филарет в свержении первого самозванца. Однако можно думать, что он стоял в данном случае на стороне народного движения. В этой мысли нас утверждают следующие соображения. Во-первых, Филарет, как это мы еще увидим, был, несомненно, твердым в православии человеком. Поэтому он не мог держаться «ростриги», который явно пренебрегал верованиями русских людей. Во-вторых, по свержении Лжедмитрия Филарету Шуйским был предназначен, как выяснено С. Ф. Платоновым, высший церковный сан на Руси – патриаршеский222. Это должно было явиться, представляется нам, помимо желания Шуйского привлечь на свою сторону Романовых, результатом той помощи, какую Никитичи и их приверженцы оказали в перевороте семнадцатого мая223.

История кандидатуры Филарета на патриаршеский сан при Шуйском очень любопытна и поясняет нам, почему Романовы были впоследствии далеки от Шуйского и даже враждебны ему. Самая мысль о необходимости назначения кого-нибудь на патриаршую кафедру при наличности двух живых патриархов – Иова, сведенного Лжедмитрием, и Игнатия, ставленника этого последнего, – не представится нам странной, если мы вдумаемся в обстоятельства дела. Патриарх Иов был ко времени воцарения Шуйского больным и полуслепым старцем. Он не мог стать во главе церкви в такую исключительную эпоху, когда от архипастыря требовалось напряжение сил и энергии. Игнатий, державшийся милостью самозванца, не пользовался необходимым для патриарха авторитетом среди русского духовенства и доверием нового правительства.

Приходилось поэтому избрать нового патриарха. По вполне понятным основаниям Шуйский остановил свой выбор на Филарете, умном и энергичном, популярном и влиятельном человеке. Нареченный патриарх отправлен был открывать мощи святого царевича Дмитрия в Углич, а в то время, двадцать пятого мая 1606 года, в Москве произошло уличное движение, вдохновителем которого оказался П. Н. Шереметев, боярин круга Романовых. Мятеж был подавлен, однако Шуйский сильно встревожился. Он дал веру неосновательным толкам о причастности Филарета к этому движению и переменил свое решение224. Филарет остался митрополитом Ростовским и Ярославским, а патриархом был назначен Казанский митрополит Гермоген, поставленный третьего июля 1606 года.

Выбор Гермогена был вполне удачен. Обязанный своим возвышением исключительно присущим ему дарованиям, патриарх Гермоген соединял с кипучей энергией и пламенным красноречием ревность к православию и любовь к родине. Русский по духу человек, он был стойким борцом за нашу политическую и религиозную самобытность. Еще при Шуйском он прекрасно уразумел, в чем спасение родины, но не был в силах благодаря своему одиночеству победить стечение неблагоприятных обстоятельств. Однако настало время, когда Гермогену удалось открыть глаза своим соотечественникам на грозящую опасность, и подвигу великого и проницательного патриота Русь была обязана своим спасением225.

Признавая, таким образом, незабвенные заслуги патриарха Гермогена перед родиной, нельзя не видеть, что Шуйский отменой своего первоначального решения оскорбил Филарета и его родных, обострил старые враждебные отношения «княжат» и рода Захарьиных-Юрьевых-Романовых, и этим еще более осложнил свое трудное и колеблющееся положение. А надо признать, что ни одному русскому царю не приходилось царствовать при таких тяжких условиях. Социальная разруха все сильнее и сильнее разъедала государственный организм, и вмешательство в Смуту иноземцев становилось все неотвратимее.