Бояре Романовы и воцарение Михаила Феoдоровича - Платон Васенко

В чем же обвинялись и подозревались Годуновым Никитичи? Нам кажется, что именно в том, в чем одного из них укорил, по удачному определению С. Ф. Платонова, «простоумный» царский пристав: они хотели, был уверен Борис, «царство достать ведовством и кореньем»196. Что действительно подобное обвинение обращалось тогда в московском обществе, по всей вероятности, со слов приверженцев Годунова, свидетельствует нам Исаак Масса. Рассказывают, повествует нам этот расположенный к Романовым современник Смуты, что жена Федора Никитича «советовалась с братьями своего мужа Иваном и Александром и их родственниками о том, как бы извести царя и весь дом его». «Но это известие неверно, – продолжает Масса, – ибо основывается на ложном свидетельстве, сделанном с целью найти повод к тому, чтобы погубить. Все это, как мы потом узнаем, было сделано по внушению Годуновых»197. Если принять во внимание, что наиболее суровая кара, то есть невольное пострижение, постигла Федора Никитича, его жену и тещу, то придется признать за показанием Массы о сущности обвинения против Романовых и их родни значительную долю вероятности. Тогда и опала всего круга Никитичей становится совершенно ясной и понятной.

Веря словам голландца, современника Смуты, о том, какое обвинение было предъявлено Никитичам, не разделяем мнения этого повествователя, что оно было лишь предлогом погубить Романовых и было «сделано по внушению Годуновых». Напротив, из «Дела о ссылке Романовых» ясно видно, какие опасения внушали Борису уже сосланные и униженные им Никитичи. Во-первых, все братья были разлучены, и лишь впоследствии было сделано послабление на этот счет. Во-вторых, они были отданы под самый строгий надзор, который преследовал одну цель: не допустить сношений сосланных с внешним миром или между собой. Для этого на месте ссылки надо было поселить на особом огороженном дворе, «чтобы от церкви и отъ Съезжей избы и от жилецких дворов подале» и чтобы «дороги мимо двор прохожия не было», и зорко следить, чтобы никто к сосланному или «к детине» его «не подходил, и не разговаривал с ним ни о чем, и письма какого не поднес, и не сходился с ним никто»; «а кто учнет подходить» к сосланному «или к человеку его, или какое письмо принесут, или учнут ссылаться с ним братья его или иные какие люди, и… тех людей имая присылать ко государю»198. Также зорко наблюдали и за постриженными Федором Никитичем и его тещей199.

Итак, Борис Годунов не сомневался в существовании преступных замыслов семьи Романовых. Посмотрим, насколько правильна была его уверенность и чем она обосновывалась. Думаем, что ход рассуждений Бориса был таков: Федор Никитич претендовал на престол. Связанные узами кровного родства с угасшим царственным домом Романовы имели не меньшие, если не большие права начать собой новую династию, чем Годунов – свойственник бывшей династии. Борис взял верх над остальными кандидатами благодаря тому, что он, как брат царицы Ирины, которой присягнули думные люди, был в данный момент ближайшим наследником династии, притом он был искусным правителем государства и привычной властью в нем. Но если бы стали считаться не с Ириной, а с царем Федором, Никитичи получили бы перевес над Годуновым. Все это царь Борис учитывал. Вот почему он не мог не относиться с некоторой предвзятой подозрительностью к Романовым. Следствием этой подозрительности мог явиться некоторый надзор за Никитичами и их родственниками.

При таком настроении Годунов не мог не дать полной веры доносу доверенного холопа Романовых – Второго Бартенева, подтвержденным нахождением в казне у Александра Никитича мешков «с кореньем». Что это было за «коренье» и как оно попало в казну к одному из Романовых? – вопрос темный и едва ли не праздный. Новый летописец и другие враждебные Годунову свидетельства утверждают, что мешки были подброшены по наущению Годуновых, и в особенности самого царя. Но мы видели, что Борис был непритворно встревожен делом Романовых: ясно, что он был непричастен к эпизоду «с кореньями». Остается предположить, что или сам Бартенев, желая выслужиться, подложил злосчастные «мешки» в казну своего «государя», или что «коренье» действительно принадлежало Александру Никитичу. Однако и последнее предположение не говорит ничего против Романовых: оно, в случае его правдивости, покажет только, что и Никитичи были так же суеверны, как большинство людей того времени, и верили в силу всяких трав и т. п.200 Но что это «коренье» держали они с колдовскими или с еще более преступными целями, это нисколько не доказуемо. Напротив, вся прежняя жизнь Никитичей говорит против возможности приписать им подобные помыслы. При этом, находясь в некотором отдалении от царского двора, каким способом могли они надеяться успеть в приписывавшихся им царем Борисом замыслах? А Никитичи были люди умные и рассудительные.

Однако Годунов взглянул на дело иначе. «Коренье» явилось в его глазах важной уликой. За ней последовали допрос заподозренных, пытки некоторых из них и многих из их холопов. В результате и явилось обвинение, приводимое Исааком Массой. Мы не верим, как не верил и он, правильности этого обвинения, но не думаем, что оно явилось результатом ухищрений царя Бориса и его родни. Нам лично дело представляется в таком виде. Романовы, а в особенности Шестовы, не вполне примирились с воцарением Бориса и позволяли себе в разговорах высказывать в родственном кругу недовольство на исход «царскаго обирания», выставлять свои несомненные права на престол, выражать надежду на лучшее будущее и т. д. Разговоры были подхвачены и с искажениями и преувеличениями переданы Годунову. Отсюда и началась царская опала. Притом, боясь популярности Никитичей, Годунов, по-видимому, старался не разглашать этого дела. Последнее обстоятельство, конечно, служило ему скорее во вред, чем на пользу.

Держась таковой точки зрения, мы не можем, повторим еще раз, строго винить царя Бориса. Но не можем не сказать, что Никитичи пострадали или почти безвинно, или, во всяком случае, незаслуженно тяжко. Их вина не доказана; вероятно, не считалась вполне доказанной и тогда201; и тем не менее они были лишены всего – богатства, почестей, свободы, радостей семейной жизни и отправлены в тяжелую ссылку, из которой многие из них и не вернулись, найдя в ней безвременную и горестную кончину. Страдания несчастных родственников угасшей династии в ссылке и составят теперь предмет нашего изложения, причем главное внимание наше, естественно, должно сосредоточиться на описании судьбы Федора Никитича (Филарета) и его младших братьев.

Как мы уже отметили, Романовых и их родню не только отправили в суровую ссылку, их и постарались разметать по разным местам. Федор Никитич был сослан в Антониев-Сийский монастырь, где и пострижен под именем Филарета. Невольное пострижение было уделом и «семьи» (то есть жены) Федора Никитича, Ксении Ивановны. Сосланную в Заонежские погосты на Белоозере и посаженную там в заточение, ее постригли под именем Марфы. Участь зятя и дочери разделила теща Федора Никитича, Мария Шестова, постриженная в городе Чебоксары, в Никольском девичьем монастыре. Дети Федора Никитича, Татьяна и малютка Михаил – будущий царь, с семейством Александра Никитича и теткой, княгиней Черкасской, были сосланы в Белозерск, где и томились в заключении. Остальных Романовых сослали: Александра Никитича – «к Стюденному морю к Усолью рекомая Луда», Михаила Никитича – в Пермь Великую, где ему повелено было «зделать тюрму от града семь поприщ», Василия Никитича – в Яранск, а Ивана Никитича – в Пелым. Князей Черкасских, Сицких и других родственников Романовых разослали по дальним городам202.