Дуди Дуби Ду - Андрей Остроумов

…Как раз к моменту выхода Энгельса из лечебницы облицовочные работы в квартире Марата Васильевича были закончены, малярные тоже подходили к концу. Джулия пока так и не решилась кинуться в объятия заказчика и допустить его к телу, хотя всей женской душой тянулась к этому веселому и доброму человеку и грустно вздыхала, маясь мутными сомнениями. Своего бойфренда — охранника — она уже отшила, последовав примеру Марата Васильевича, отправившего в отставку всех своих куртизанок. Оба теперь были свободны, как птицы небесные. Ситуация была непростой и требовала взвешенного подхода. Джулия даже посоветовалась с Арсением, что он думает на этот счет? Арсений ничего умного ей не сказал, отделавшись банальными словами, что в таких делах разумней всего полагаться на сердце, и нагло козырнул позаимствованной из дальних источников фразой, что если Джулия всерьез думает о браке, то любовь еще не основание для замужества. Джулия обозвала его циником. Арсений против такой характеристики возражать не стал.

На недолгом совете с близнецами и Джулией денег за работу с Марата Васильевича Арсений решил не брать. Все прекрасно понимали, что лечили Энгельса не просто так. Виновнику было объявлено, что с Джулией и братом он рассчитается потом, по мере того, как поднакопит средств и ума. Энгельс не возражал, а вот Марату Васильевичу такой расклад пришелся не по душе:

— Ребятки, вы меня за фраера залетного полагаете? Пургу вистуете? Не морочьте мне голову, я не в убытке. Договор есть договор. И пусть вас не волнуют мои счеты с лепилами. Я внятен? — тихо и веско, перейдя на полублатной арго, сказал он Арсению на кухне. Потом добавил: — Завтра смету ко мне на рояль…

— Благодарю за работу и компанию, — попрощался Марат Васильевич, когда бригада, собрав инструмент, покидала его квартиру. — С вами, сударыня, — обратился хозяин к Джулии, галантно целуя ей руку, — мы еще споем, не так ли?

— Несомненно, ага, — присев в реверансе, ответила его возлюбленная.

Присутствующим стало ясно, что все у них еще только начинается.

— И тебе не болеть. — Марат Васильевич пожал руку Энгельсу. — А узнаю, что заболел, к тебе приедут мои люди и закопают живьем в ближнем Подмосковье.

— Спасибо, — ответил ему Энгельс.

— И еще, ребятки, — уже обращаясь ко всем, напутствовал Марат Васильевич, — заходите в гости. Так, без всякой причины. Буду рад вас видеть. Ну, и звоните, если вдруг трудности какие…

— Это он серьезно? Что приедут, закопают? — тихо спросил Энгельс, когда клиент захлопнул дверь.

— Да, — с максимальной серьезностью, подавив улыбку, ответил ему Арсений.

То, что бригада расширяется и испытывает нехватку в квалифицированных кадрах, Энгельс помнил еще до того, как выпал из реальности в мир иллюзий. Поэтому, выйдя на ремиссию и решив хоть чем-то быть для бригады полезным, во время прогулок на свежем воздухе расклеил где только можно по лечебнице объявления о приеме на работу мастеров-облицовщиков, указав в качестве контакта номер своего отделения и палаты.

В первый же вечер на объявление откликнулись четыре кандидата. Двоих Энгельс сразу же забраковал по причине полного слабоумия, третьего — из-за нетрадиционной сексуальной ориентации, а вот с четвертым, представившимся Колей Образцовым, обнаружил почти полное единство во взглядах касательно профессии и рок-музыки. Они долго беседовали в курилке, рассказывая друг другу профессиональные байки и обсуждая причины, которые привели их на больничную койку.

В лечебницу Коля угодил в результате нервного срыва. Врожденное гипертрофированное чувство справедливости, свойственное его психопатологическому профилю, сыграло с Колей дурную шутку. Происшедшее никак не укладывалось в стройную, полную любви и справедливости картину мироздания, царившую в душе облицовщика. Всецело ломало фундаментальные представления о честности и порядочности со стороны людей и подрывало веру не только в них, но и в того, по чьему образу и подобию они созданы.

Самым ярким отличительным признаком Колиного мастерства была скорость, с которой он работал. За день он мог положить порядка тридцати квадратных метров плитки на любую поверхность, показав при этом отменное качество. В своей профессии он был бог. Недавно Коля подрядился на работу к одному торговцу реэкспортными «ладами», бизнесмену по имени Араик Абелович, облицевать плиткой все туалеты в новом офисе. Рассчитаться за труд Араик Абелович предложил новым автомобилем «Нива», на что Коля, быстро прикинув на калькуляторе объемы трудозатрат и учуяв выгоду, незамедлительно согласился. Около четырех месяцев он вкалывал не покладая рук и к концу декабря, прилепив последнюю плитку в туалете на третьем этаже офиса, отправился к Араику Абеловичу за расчетом. Мало того что заказчик выдал Коле уже переоформленный на него автомобиль, так еще и любезно пригласил в ресторан на организованное по случаю Нового года корпоративное торжество. Коля надел лучший костюм в полоску, повязал красивый фиолетовый галстук и приехал в ресторан на машине. По причине слабой к воздействию алкоголя головы он пил очень редко, да и не тот был повод, чтобы поднимать бокалы с незнакомыми людьми, которых он больше никогда в своей жизни не увидит. Пил Коля только на поминках и на День Победы, который считал воистину великим праздником, причисляя остальные к событиями никчемным и придуманным для того, чтобы отвлекать людей от важных жизненных проблем.

Когда торжество закончилось, Коля вышел на улицу и с удивлением обнаружил, что его новенькую машину угнали. Это было очень несправедливо. Милиция, приняв заявление, сказала, что будет искать, а Араик Абелович, которого Коля чуть позже стал подозревать в мошенничестве, хмурил брови и возмущался:

— Слушай, да. Как ты мог подумать, дарагой?

Вернувшись в свою маленькую комнату в полуподвальной коммуналке на Второй Брестской, Коля окончательно утратил веру в людей и в божественную справедливость. Для того чтобы ее восстановить, нужно было отомстить. А то, что мстить было некому, расстраивало Колю еще больше. Совместить воедино в своей голове две противоречащие друг другу картины не получалось, и это вызывало тревогу. Выход из критических ситуаций обычно находился всегда. А что делать сейчас, было неясно.

Поначалу он молча сидел на диване, тупо уставившись в маленькое окно, наполовину утопленное в бетонном приямке, в верхней части отсвечивавшее темным ночным небом. Поглаживая по спине своего любимого рыжего кота по имени Загрызу2, Коля размышлял о своем горе. "Вот так и я, как это окно, нахожусь сейчас между небом и землей. И почему все так несправедливо? Пойду напьюсь. Умные люди говорят, помогает", — рассудил он и пошел в магазин за водкой.

Что было потом, он помнил урывками. Кажется, он крушил в комнате мебель, ругался на кухне с соседями по коммуналке и пытался вскрыть себе вены тупым хозяйственным ножом. Потом картинка исчезла.

Как размышлял впоследствии Коля, на суицид он пойти не мог потому, что очень любил жизнь, да и сформированное за долгие годы индийское мировоззрение чуралось любого насилия над телом его носителя. Скорей всего, резаную травму на руке ему нанесли соседи и под шумок свалили все на Колю.

Очнулся он в лечебнице, с зашитым запястьем, мокрый снизу и сумерками в мозгах. Постепенно напичканный нейролептиками, пациент успокоился, хорошо себя зарекомендовал перед докторами и младшим медперсоналом. В беседах с лечащим врачом поведал о своей нахлынувшей мизантропии, о причинах, ее вызвавших, и поинтересовался, как он сам может себе помочь. Доктор посочувствовал Колиному горю, отметил позитивное стремление к самопомощи, подарил блокнот в мелкую клеточку и велел отображать в нем возникающие образы и записывать мысли, а если получится, даже стихи.

Его заветный блокнот, в который Коля записывал умные мысли на протяжении долгих лет, лежал дома. Но стихов в нем не было. Стихи Коля не писал никогда в жизни, поэтому он был несказанно удивлен, когда перед сном написал на новой странице следующие строчки и нарисовал к ним картинку, изображающую людей, спасающихся и гибнущих от тяжелой небесной кары.

Однажды

Однажды, когда здесь меня не будет,

Я вьюгой белою провою в ваши уши.

Просыплюсь чистым снегом, дорогие люди,

На ваши спины сколиозные и души.

Но знайте, было б лучше, буду гадом,

Пройтись по вам, чтоб не терять лицо,

Не снегом чистым, а хрустальным градом

Размером в страусиное яйцо.

Стихотворение Коле не понравилось, в нем пока присутствовала ненависть к людям, укравшим его машину, и, следовательно, сам он был не совсем здоров. "Надо написать еще одно", — решил он и пошел в туалет покурить и подумать над темой следующего вирша. Там он разорвал на мелкие клочки и спустил в унитаз картинку, разумно рассудив не показывать ее врачу, и, вернувшись в палату, написал следующий опус.