Корректор жизни - Сергей Белкин

С левой стороны фойе была дверь, ведущая в блок из нескольких комнат, относящихся к ВЦ (Вычислительному Центру). Как раз в тот период времени шла замена устаревшей БЭСМ на новые ЕС ЭВМ, отказ от АЛГОЛа и переход к ФОРТРАНУ, замена узкой бумажной ленты с результатами на широкие листы хорошей бумаги. В эти комнаты надо было обращаться для пробивки перфокарт, для получения консультаций в процессе отладки программ. Помнится, в этой связи популярной личностью среди множества самоучек, прибегающих к помощи ЭВМ, стал некто Коротков из института математики: он понимал смысл сообщений, которые выдавала ЭВМ и мог посоветовать, что делать дальше.

В глубине фойе имелся гардероб, который, между прочим, работал, и в нем были гардеробщицы, номерки - все, как полагается. За гардеробом - туалеты. Чистые.

В центре фойе начиналась винтовая лестница, ведущая на второй этаж. Слева от нее сидели вахтеры, которые на самом деле проверяли пропуска и, иногда, ловили опоздавших.

Молодые читатели могут спросить, что такое "ловить опоздавших"? Для новичков расскажу, а остальных потешу совместными воспоминаниями.

В те времена считалось, что трудовая дисциплина важна. Начальство полагало, что, если рабочий день начинается в 9 часов, а заканчивается в 1815, то приходить на работу надо не в 905, например, а не позже 900. Уходить раньше 1815, без уважительной причины, также было строго запрещено. Для борьбы с нарушителями время от времени устраивались облавы: рядом с вахтером выстраивались члены комиссии: представители дирекции, партбюро, комсомольской организации и профкома. Всех опоздавших записывали в специальный журнал, а потом использовали (или не использовали) эту провинность для обоснованного лишения каких-либо благ. Периоды либерализма сменялись периодами репрессий. Так, помнится, был период, когда взыскание можно было получить, даже если тебя просто замечал кто-нибудь из начальства в рабочее время где-нибудь за пределами института: на улице, на рынке, в магазине. Однажды, впрочем, и заместитель директора академик Гицу получил от не растерявшегося мэнээса "щелчок по носу". Дело было в том, что Гицу встретил этого парня среди бела дня аж на Старой Почте, и, злорадствуя, спросил: "А ты почему не на работе?" На что получил незамедлительный ответ: "А у нас, Дмитрий Васильевич, сейчас обеденный перерыв". Оба посмотрели на часы и убедились, что, действительно, уже пять минут второго, то есть обеденный перерыв начался целых пять минут назад, следовательно, на работе находиться не обязательно.

То, что от института до Старой Почты добираться более часа, в расчет принимать было невозможно, ибо это не юридическая категория. Оба это поняли, и Гицу рассмеялся. Так находчивость была вознаграждена.

Теперь поднимемся по полувинтовой лестнице на второй этаж. Там находились буфет, библиотека и машинные залы ВЦ. Буфет работал весьма интенсивно, - в нем обедали все, находившиеся в этом огромном здании. А это, я думаю, много сотен человек. Кроме обедов, через буфет реализовывали дефицит для сотрудников. Кажется, это были куры и цыплята, какие-нибудь консервы, колбасы, творог. Выстраивалась очередь, один держал место для всей лаборатории, народ нервничал и раздражался, поскольку для всех не хватало...

Помнится, как на посторонних производила впечатление академическая вольница тех лет: желающие спокойно пили пиво как во время обеда, так и в любое другое время. Поработаешь в библиотеке - попьешь пивка!

А когда часа в четыре буфет закрывался, из него выходила с двумя тяжело груженными сумками буфетчица и, под задумчивые взгляды научных работников, не спеша уходила домой...

Потом библиотеку перевели на четвертый этаж, буфет почему-то закрыли, и все помещения были отданы ВЦ.

А на ВЦ-то у нас друзей много... Как сейчас вижу: поднимаешься по лестнице, - а там, на диванчике под пальмами сидит Арик Унгер. Всегда улыбающийся и радушный. Рядом с ним могут находиться и другие друзья-приятели: Сережа Невядомский, Володя Найденов, Саня Кириллюк...

Потом Сергей Игоревич Невядомский стал первым директором ВЦ и получил отдельный кабинет. Но для того, чтоб туда попасть, нам надо пройти по длинному коридору, соединяющему тот корпус, в который мы вошли, с основным четырехэтажным зданием.

Итак, уходя со второго этажа корпуса ВЦ, мы попадаем на первый этаж основного здания. Сразу повернем направо - и мы в кабинете Директора ВЦ АН МССР Сергея Игоревича Невядомского. (Когда-то давно там был патентный отдел, но мне это известно понаслышке.) С ним в кабинете сидит его секретарша - Анна Унгер - жена Арика. Они оба почти непрерывно курят и здесь всегда очень весело. Впоследствии к этой комнате прирезали часть коридора с еще одной комнатой. Получился трехкомнатный блок дирекции ВЦ. После Сергея Игоревича там заседал в качестве директора Владимир Львович Найденов и его заместитель Петр Петрович Богатенков.

Много людей перебывало в этой комнате за годы перестройки, много грандиозных коммерческих проектов там рождалось...

Но нам пора дальше - перед нами длинный-предлинный коридор первого этажа. В нем царит приятный полумрак и только в самом конце излучает божий свет единственное окно. Впрочем, в лучшие времена и лампы светили.

Первая дверь слева. Комната N127. Лаборатория электроискровой обработки материалов. Ее создатель и заведующий - академик Лазаренко Борис Романович. Но, поскольку Борис Романович был еще и директором Института, он назначил своим заместителем молоденького парнишку, сына друга начальника Первого отдела, выпускника Политехнического института по имени Алик Рыбалко, по прозвищу "Инвалид". Был он так назван в связи с похожестью его тела на тело артиста Евгения Моргунова в роли Бывалого из "Операции "Ы". Помните: "Где этот чертов инвалид?"

После смерти Бориса Романовича (далее БР, как это часто и употреблялось в институте) Алик стал полноправным завлабом, даже не имея на тот момент никакой ученой степени. Потом он, впрочем, стал кандидатом технических наук.

С ним в постоянном дуэте выступал Гена Кириенко.

Гена в мою жизнь вошел в далеком 1967 году, когда я, студент первокурсник Политехнического института был вовлечен в радиокружок, ставивший своей целью изготовление электрооргана. В те времена подобных устройств купить в магазине было невозможно, поскольку серийно их еще не выпускали. Они были достаточно редкими и у нас в стране и за рубежом. У нас сей диковинный инструмент изготавливался только энтузиастами-умельцами. Один такой умелец завелся и в Кишиневском Политехе, куда он прибыл с Урала. У него за плечами уже была медаль ВДНХ за изготовление электрооргана в каком-то Дворце пионеров, теперь он хотел развить успех с помощью нашего Политеха, организовав соответствующий кружок. Из моей группы этим заинтересовались я, Юрка Шекун и Леня Кулюк. Был там и старшекурсник Гена Кириенко. Так мы и познакомились.

Чтоб тема электрооргана была доиграна, сообщу, что я выпал из членов кружка вскоре после того, как, с помощью Лени (его папа был тогда Министром культуры Молдавии) мы принесли из мастерской по изготовлению народных инструментов, располагавшейся во дворе общежития Консерватории на Армянской, клавиатуру от старого списанного пианино. Я выпал, видимо, потому, что просто утратил интерес к предмету, что весьма свойственно большинству семнадцатилетних юношей, а для меня это свойственно независимо от возраста. Гена же Кириенко в этом вопросе оказался человеком надежным: орган он все-таки изготовил!

Что Гена и Алик делали в Лаборатории электроискровой обработки, я толком не знаю, но, не реже одного раза в месяц они вручную вытаскивали из лаборатории несколько огромных металлических шкафов, загружали их на грузовики и куда-то отправляли. Через некоторое время подобные шкафы в деревянной таре привозили к ним снова и их снова, привлекая сотрудников лаборатории, выгружали и затаскивали в комнату.

Техника погрузочно-разгрузочных работ была ими доведена до совершенства, и, безусловно, заслуживает отдельного описания, но я их временно оставлю, чтобы, пропустив комнату 128, также относящуюся к ведению Алика Рыбалко и Гены Кириенко, поскорее добраться до комнаты N 129, ибо именно с нее началось мое знакомство с ИПФ АН МССР: здесь 22 года проработал мой старший брат Павел! (Я пройду также мимо расположенных напротив, комнат, в первой из которых до своего отъезда располагался некто Э. Зафрин, а во второй я бывал неоднократно, посещая Аркадия Кондрю, об этом речь еще впереди.)

Комната N 129 резко отличалась от остальных тем, что в нее вела тяжелая бронированная дверь. Это теперь никого не удивишь металлической дверью, а тогда подобное можно было увидеть только в качестве входа в бомбоубежище. У них же в комнате это делалось с иной целью: лаборатория проектировалась и строилась как экранированное от внешних электромагнитных воздействий специальное помещение. То есть, у нее и стены, и пол, и потолок были металлическими. Даже окна имели специальные металлические желоба, в которые, при необходимости, вставлялись металлические экраны, наглухо перекрывавшие электромагнитному полю, будь оно хоть волной, хоть корпускулой, возможность просочиться внутрь лаборатории.