Слово для «леса» и «мира» одно - Урсула Ле Гуин

Так меня начали, наконец, издавать, и считалось, что я пишу научную фантастику. Но… как ее пишут?

Вероятно и тогда существовала парочка-другая руководств «Как писать научную фантастику», но я всегда избегала любых руководств за исключением «Толкового словаря» Фаулера, так как вытерпела в Гарварде спецкурс по Литературному Творчеству и твердо убедилась, что к Литературному Творчеству у меня стойкая аллергия. Как же писать научную фантастику? «А кто ее знает?» — кричит бодрый Демиург и приступает к делу.

Кое-что перед этим наш Деми все-таки узнал. Как и все мы. В частности, он усвоил (если музы — женщины, то Демиург, очевидно, мужчина), что красное это красное, а синее это синее, и, когда требуется либо то, либо другое, смешивать их не надо. А таких непотребных смешений в «Мире Роканнона» немало. Тут и субсветовые, и транссветовые корабли одновременно, и ожерелье Брисингов[4], и крылатые кони, и умственно отсталые ангелы. Сверх того наличествует и весьма полезное приспособление под названием «гермокостюм», который «защищает от вредных веществ, высоких и низких температур, радиации, взрывной волны, и ударов средней силы — пули или меча…» Беда только в том, что надевший его минут через пять скончается от удушья. «Гермокостюм» — отличный пример того, что плавный переход от сказки к научной фантастике невозможен. Берется собирательный сказочный символ неуязвимости — волшебный плащ, шапка-невидимка и прочее, украшается псевдонаучными словечками, снабжается кое-какими описаниями и подается как чудо Техники Будущего. Порой результат бывает великолепен — если за символом стоит нечто по-настоящему глубокое (примером служит Машина Времени Уэллса), если же он используется только для украшения или несет чисто служебные функции, то это мошенничество, которое принижает и символ и науку. Смешивание возможного с вероятным заканчивается, как правило, ничем. «Гермокостюмов» в моих книгах, написанных после «Мира Роканнона», вы уже не найдете. Возможно, их забрали себе те, кто разъезжает в Колесницах Богов.

Подобные вещи знаменуют опрометчивость неофита, прекрасную свободу невежества. Мир — мой, и я могу делать с ним все, что мне угодно! Но, конечно, все обстоит прямо наоборот. Как каждое слово предложения ограничивает выбор последующих слов настолько, что к концу этого предложения выбора практически не остается, так и (заметьте, сказав «как» я вынуждена сказать «так и») каждое слово, предложение, абзац, глава, персонаж, описание, речь, изобретение и событие в романе определяют и ограничивают все дальнейшее в нем… Нет, я не смогу закончить это предложение, как намеревалась, потому что моя параллель не совсем точна. В предложении слова следуют друг за другом хронологически необратимо, тогда как роман, который не задумывается и не читается, как нечто единое, способен двигаться во времени и туда, и сюда. Начало романа определяется его концом не меньше, чем начало это определяет его конец. (Это не подразумевает кольцевой замкнутости. Есть немало замечательных «закольцованных» романов — «Поминки по Финнегану» Д. Джойса, «Радуга земного притяжения» Т. Пинчона, «Далгрен» С. Дилэйни. Но, если бы все романы достигали такой степени замкнутости или хотя бы стремились к ней, читатели взбунтовались бы — и с полным на то правом. Обычный правоверный роман начинается в одном «месте», а заканчивается где-то еще, двигаясь между этими точками определенным образом — по прямой, зигзагом, спиралью, ходом коня, по дуге — обретая таким образом то, чего при всем своем совершенстве не имеет окружность: направление.) Каждая часть задает форму всем другим частям. Поэтому даже в научной фантастике великолепная свобода в изобретении миров, их обитателей, их полов, различных технических устройств примерно с двенадцатой страницы рукописи странным образом ограничивается. Необходимо, чтобы все эти ваши выдумки, даже если вы их не упоминаете, а то и вообще еще не выдумали, согласовывались друг с другом. Иначе начнется безнадежный разнобой. С увеличением свободы, увеличивается, увы, и ответственность.

Теперь о робости, которую я упоминала, о сверхосторожности в исследовании моего «прекрасного нового мира»: хотя я отправила моего главного героя Роканнона в неизвестность незащищенным (ему и гермокостюм не всегда помогает), сама-то я укрылась в самом что ни на есть известном. Например, в использовании скандинавской мифологии. Мне не хватало рожденного опытом мужества, которое призывает: «Ну, смелее вперед! Сотвори, черт побери, свой собственный миф, тем более, что он все равно окажется одним из древних!» Вместо того, чтобы черпать из собственного подсознания, я заимствовала из легенд. Правда, в данном случае особой разницы не было, поскольку скандинавские мифы я слышала еще до того, как научилась читать, а после «Детей Одина» читала много-много раз и обе «Эдды», так что эти мифы оказали огромное влияние на формирование и моего сознания, и моего подсознания (именно поэтому я не терплю Вагнера). По правде сказать, я не жалею, что использовала мифы. Им это уж точно не повредило, но все-таки Один в гермокостюме — порядочная нелепость. Заимствование это кроме того мешало первым пробным попыткам создать собственную мифологию, начавшимся именно с этой книги. Вот почему Роканнон гораздо храбрее меня: он-то знал, что он — не Один, а просто частица меня, и что моя задача — стремиться достичь общей единой почвы мифа, корня, источника, — и обязательно своей собственной дорогой и ничьей другой. Это единственный путь, который туда ведет.

Робость сказалась и на сотворении обитателей моего мира. Эльфы и гномы. Герои и слуги. Патриархальный феодализм. Никогда не существовавший Бронзовый Век мечей и колдовства. Лига Миров. Тогда я еще не знала, что науки в моей фантастике окажутся преимущественно гуманитарными (психология, антропология, история и т. д.), что мне придется искать способы, как использовать все это, и трудиться в поте лица, так как тогда этим почти никто не занимался. Я просто схватилась за то, что подвернулось под руку — за транссветовые звездолеты и Бронзовый Век — и использовала их, особо не задумываясь, потратив всю свою изобретательность на чистую фантастику — на Летающих, крылатых коней и каймиров. Мужества это требовало меньше и какое дарило упоение! Теперь я почти утеряла способность его испытывать. Но утраты в пути неизбежны.

Надеюсь, все вышесказанное не создаст впечатления, будто я придираюсь к этой книге или, хуже того, пытаюсь обезоружить возможную критику, предвосхищая ее — гнуснейший прием в Искусстве Литературной Самозащиты… Мне нравится эта книга. Перефразируя Бильбо, больше половины ее мне нравится вдвое больше, чем она того заслуживает. Безусловно, теперь я бы уже не смогла написать ее, но перечитать могу; и вот, тринадцать лет спустя, я способна мирно судить о том, что в ней не очень удалось, а что, наоборот, получилось неплохо — каймиры, например, и Семли, и кое-какие фразы Кьо, и ущелье, где они устроили привал возле водопада.

И еще книга крепко сбита…

Мир Роканнона

Пролог: Ожерелье

Где быль, а где небыль на этих мирах, затерявшихся в безднах пространства? На безымянных планетах, называемых своими обитателями просто «мир», где нет истории, а прошлое живет только в мифе, и где исследователь, вернувшись через несколько лет, которые отнимает субсветовой полет, обнаруживает, что буйно разросшиеся в сумерках невежества искажения и недомолвки превратили за эти годы дела его собственных рук в деяния божества.

Тот, кто пытается рассказать историю обыкновенного человека — ученого Лиги, который не так уж давно отправился на такую вот малоизученную и безымянную планету, ощущает себя археологом среди тысячелетних развалин; за сплетением листьев, цветов, веток и лиан ему внезапно открывается геометрическая правильность колеса и гладкая поверхность углового камня, а за обыкновенным дверным проемом, освещенным солнцем, его поджидает тьма, а в ней — неожиданное мерцание пламени, блеск драгоценного камня, взмах женской руки.

Где небыль, а где быль, где одна истина и где другая?

История Роканнона — это история возвращения синего драгоценного камня, сверканием которого она пронизана. С него и начнем:

Высокоразумные существа (ВРС) — контакт установлен со следующими видами:

Вид I —

А) Гдемиа (ед.ч. гдем, тж. гдема): высокоразумны, полностью человекоподобны, образ жизни — подземный (пещерный), ночной; рост 120–135 см, кожа светлая, волосы темные. К моменту контакта проживали сообществами городского типа, с четким расслоением, система правления — олигархическая; частичная телепатия в пределах района обитания. Культура ранней стали, ориентированная на технический прогресс. В 252–254 гг. миссия Лиги повысила уровень технологии до С-промышленного. В 254 г. правителям побережья Кириенского моря подарен космический корабль-автомат (запрограммирован на полеты к Новой Южной Джорджии и обратно). Статус — С’.