Слово для «леса» и «мира» одно - Урсула Ле Гуин

Встреча произошла на опушке, где по молчаливому соглашению все эти три года ни лесные люди, ни ловеки не строили жилищ и куда даже не заходили. Селвер и его спутники сели в тени большого ясеня, который стоял чуть в стороне от остальных деревьев. Его ягоды пока еще казались маленькими зелеными узелками на тонких веточках, но листья были длинными, легкими, упругими и по-летнему зелеными. Свет под огромным деревом был неяркий, смягченный путаницей теней.

Ловеки советовались между собой, приходили, уходили, а потом один из них, наконец, пришел под ясень. Жесткий ловек с корабля, коммодор. Он присел на корточки напротив Селвера, не попросив разрешения, но и не желая оскорбить. Он сказал:

— Не могли бы мы поговорить немножко?

— Конечно.

— Вы знаете, что мы увезем всех землян. Для этого мы прилетели на двух кораблях. Вашу планету больше не будут использовать для колонизации.

— Эту весть я услышал в Бротере три дня назад, когда вы прилетели.

— Я хотел убедиться, поняли ли вы, что это — навсегда. Мы не вернемся. На вашу планету Лига наложила запрет. Если сказать по-другому, более понятными для вас словами, я обещаю, что, пока существует Лига, никто не прилетит сюда рубить ваши деревья или забирать вашу землю.

— Никто из вас никогда не вернется, — сказал Селвер, не то спрашивая, не то утверждая.

— На протяжении жизни пяти поколений — да. Никто. Потом, возможно, несколько человек все-таки прилетят. Их будет десять-пятнадцать. Во всяком случае, не больше двадцати. Они прилетят, чтобы разговаривать с вами и изучать вашу планету, как делали некоторые люди в колонии.

— Ученые, специалы, — сказал Селвер и задумался. — Вы решаете сразу все вместе, вы, люди, — вновь не то спросил, не то подтвердил он.

— Как так? — Коммодор насторожился.

— Ну, вы говорите, что никто из вас не будет рубить деревья Атши, и вы все перестаете рубить. Но ведь вы живете во многих местах. Если, например, Старшая Хозяйка в Карочи отдаст распоряжение, в соседнем селении его выполнять не будут, а уж о том, чтобы все люди во всем мире сразу его выполнили, и думать нечего…

— Да, потому что у вас нет единого правительства. А у нас оно есть… теперь, и его распоряжения выполняются — всеми и сразу. Но судя по тому, что нам рассказывали здешние колонисты, ваше распоряжение, Селвер, выполнили все и на всех островах сразу. Как вы этого добились?

— Я тогда был богом, — сказал Селвер без всякого выражения.

После того как коммодор ушел, к ясеню неторопливо подошел высокий белый ловек и спросил, можно ли ему сесть в тени дерева. Этот был вежлив и очень умен. Селвер чувствовал себя с ним неловко. Как и Любов, он будет ласковым, он все поймет, а сам останется вне пределов понимания. Потому что самые добрые из них были такими же неприкосновенными, такими же далекими, как самые жестокие. Вот почему присутствие Любова в его сознании причиняло ему страдания, а сны, в которых он видел Теле, свою умершую жену, и прикасался к ней, приносили радость и умиротворение.

— Когда я был тут раньше, — сказал Лепеннон, — я познакомился с этим человеком, с Раджем Любовым. Мне почти не пришлось с ним разговаривать, но я помню его слова, а с тех пор я прочел то, что он писал про вас, про атшиян. Его работу, как сказали вы. И теперь Атши закрыта для колонизации во многом благодаря этой его работе. А освобождение Атши, по-моему, было для Любова целью жизни. И вы, его друг, убедитесь, что смерть не помешала ему достигнуть этой цели, не помешала завершить избранный им путь.

Селвер сидел неподвижно. Неловкость перешла в страх. Сидящий перед ним говорил, как Великий Сновидец. И он ничего не ответил.

— Я хотел бы спросить вас об одной вещи, Селвер. Если этот вопрос вас не оскорбит. Он будет последним… Людей убивали: в Лагере Смита, потом здесь, в Эшсене, и, наконец, в лагере на Новой Яве, где Дэвидсон устроил мятеж. И все. С тех пор ничего подобного больше не случалось… Это правда? Убийств больше не было?

— Я не убивал Дэвидсона.

— Это не имеет значения, — сказал Лепеннон, не поняв ответа.

Селвер имел в виду, что Дэвидсон жив, но Лепеннон решил, будто он сказал, что Дэвидсона убил не он, а кто-то другой. Значит, и ловеки способны ошибаться. Селвер почувствовал облегчение и не стал его поправлять.

— Значит, убийств больше не было?

— Нет. Спросите у них, — ответил Селвер, кивнув в сторону полковника и Госсе.

— Я имел в виду — у вас. Атшияне не убивали атшиян?

Селвер ничего не ответил. Он поглядел на Лепеннона, на странное лицо, белое, как маска Духа Ясеня, и под его взглядом оно изменилось.

— Иногда появляется бог, — сказал Селвер. — Он приносит новый способ делать что-то или что-то новое, что можно сделать. Новый способ пения или новый способ смерти. Он проносит это по мосту между явью снов и явью мира. И когда он это сделает, это сделано. Нельзя взять то, что существует в мире, и отнести его назад в сновидение, запереть в сновидении с помощью стен и притворства. Что есть, то есть. И теперь нет смысла притворяться, что мы не знаем, как убивать друг друга.

Лепеннон положил длинные пальцы на руку Селвера так быстро и ласково, что Селвер принял это, словно к нему прикоснулся не чужой. По ним скользили и скользили золотистые тени листьев ясеня.

— Но вы не должны притворяться, будто у вас есть причины убивать друг друга. Для убийств не может быть причин, — сказал Лепеннон, и лицо у него было таким же тревожным и грустным, как у Любова. — Мы улетим. Через два дня. Мы улетим все. Навсегда. И леса Атши станут такими, какими были прежде.

Любов вышел из теней в сознании Селвера и сказал: «Я буду здесь».

— Любов будет здесь, — сказал Селвер. — И Дэвидсон будет здесь. Они оба. Может быть, когда я умру, люди снова станут такими, какими были до того, как я родился, и до того, как прилетели вы. Но вряд ли.

МИР РОКАННОНА

__________________

Rocannon’s World.

Перевод Н. А. Науменко.

__________________

© 1966 Ursula К. Le Guin.

Перевод на русский язык © 1992 Н. А. Науменко.

__________________

Introduction to 1977 Edition.

Перевод Н. А. Науменко под ред. И. Г. Гуровой.

__________________

© 1977 Ursula К. Le Guin.

Публикуется с разрешения У. К. Ле Гуин и ее литературных агентов (Virginia Kidd и ЛИА «Александрия»).

Перевод на русский язык © 1992 Н. А. Науменко.

Предисловие к английскому изданию 1977 года

Когда я принялась за свой первый научно-фантастический роман, нашему веку шел седьмой десяток, а мне четвертый. К тому времени я уже написала несколько романов, но никогда еще мне не доводилось придумывать планету. Созидание мира из слов — занятие таинственное. Надеюсь, не будет кощунством сказать, что тот, кому приходилось этим заниматься, всем своим существом понимает, почему Иегова после шести дней Творения взял выходной. Оглядываясь на эту первую мою попытку, сейчас я отчетливо вижу собственную робость, опрометчивость и везение новичка — начинающего демиурга.

Когда меня спрашивают, чем сказочная фантастика отличается от научной, я либо мямлю, либо глубокомысленно вещаю что-то не очень внятное, но заканчиваю свою речь рассуждениями о спектре — до чего же полезная штука спектр! — в пределах которого первое незаметно переходит во второе. По-моему, определения существуют для грамматики, а не для литературы — как урны для праха. Но, бесспорно, сказка и научная фантастика разительно отличаются друг от друга — как красный цвет от синего: у них разные длины волн. Если эти два цвета смешать, на бумаге (я ведь работаю на бумаге) получится фиолетовый, то есть нечто совсем иное. «Мир Роканнона» вне всякого сомнения фиолетовый.

Когда я писала его, о научной фантастике я знала очень мало. Читала я ее довольно много — и в начале сороковых, и в начале шестидесятых — но этим все и исчерпывалось: рассказами и романами, которые я прочла. Правда тогда, в 1964 году, мало кто знал больше. Многие были заметно начитаннее меня, существовали и клубы любителей фантастики, но кроме Джеймса Блиша и Дэймона Найта мало кто задумывался всерьез, что же такое научная фантастика. Как я вскоре обнаружила, в критических отделах некоторых журналов помещались рецензии на новинки и даже статьи. Но «серьезные» журналы не признавали этого жанра, изредка ограничиваясь краткими аннотациями. Его не изучали, его не преподавали. Не существовало школ — во всех смыслах. Не было критериев — только вкусы редакторов. Не выработались эстетические нормы. Все это — Новая Волна, академическое признание, «Кларион»[3], дискуссии, полемика, критические журналы, теоретические труды, заумные термины, увлекательные эксперименты — все это тогда еще только, так сказать, грозило обрушиться на нас, или, по крайней мере, не добралось до моей глуши. Тогда я знала только, что существует категория журналов и книг, которую издатели обозначают аббревиатурой «НФ», и вот в эту-то категорию я и угодила по причине веяний времени и собственного отчаяния.