Чужой дневник - Марина Канаева

Я была уверена, что меня, как ведьму, просто сожгут, но ошиблась. После трёх ночей в подземелье пришёл приказ, подписанный князем. Тий как-то сумел выторговать мою жизнь.

Сам он умер. Как — подробности мне с удовольствием описал один из мучителей…

Я выцарапала ему глаза. На меня хлынула тёплая, приятная кровь, которая мне показалась невероятно вкусной. Потом меня били, но меня уже не было. Мне было всё равно.

Князь смиловался надо мной, и над ребёнком, постановив отправить нас в храм. Наш дом сгорел, но его не смогут найти. И это давало мне силы. Меня всё же отправили в храм, где обстригли мои косы и впихнули в монашеский наряд. Велели молиться кровавому богу на кресте — и я молилась.

Я стала монахиней. Я не имела права выходить из храма. Я должна была там умереть — это явно. Мне было 18.

***

Спустя несколько дней, когда я немного оклемалась, меня вызвала к себе настоятельница. Я заглянула в её холодные, оценивающие и жестокие глаза. И подумала, что она тоже не верит в своего бога.

— У тебя необычная внешность, девочка, и ты явно уже не дитя. Скажи, ты хочешь иметь возможность выходить из этого проклятого богами храма и иметь покровителя, или предпочитаешь медленно умирать от яда, как мне было приказано?

— И что же я буду делать? — уточнила я спокойно.

— Я так и знала, что мы друг друга поймём…

***

Речитативом читают заупокойную молитву, к потолку поднимаются запахи благовоний, в высокие окна заглядывает закат. Кто становится монахинями?

Жёны и дочери преступников и бывших союзников, ведуньи, сумевшие скрыться от бдительных княжих служителей, бывшие любовницы знатных господ, надоевшие или просто проигравшие бой времени, неугодные жёны, которые впутались в чужие интриги, не удержались на вершине или не смогли родить наследника.

Они теперь стояли на коленях вокруг алтарей и произносили слова, в которые просто не верили. Я склонила голову и сцепила зубы, мысленно снова проглядывая сегодняшнюю ночь. Одна из многих…

Наконец мы сказали всё, что их бог хотел услышать, встали и разошлись по кельям. Настоятельница на миг поймала мой взгляд. Я приотстала и шмыгнула в сторону подземелий.

Скоро я вылезла из подземного хода посреди леса, и ещё некоторое время шла в нужном направлении. В условленном месте нашла коня. Пришпорила и понеслась в сторону города.

Времени мало. Всего день. А работы много…

***

Он был пьян как свинья. Грязный, потный, в окружении продажных девок, он не вызывал ничего, кроме отвращения. С возрастающим презрением я заметила привязанного к столбу маленького мальчика. Следы на его теле явно рассказывали о том, как он умер.

Я посмотрела на жирную свинью с налитыми кровью глазами, мало чем напоминающую человека. Да, у высокопоставленных священнослужителей всегда были необычные вкусы…

Ничем — не поможешь. Ничего — не изменишь. Меня подгоняет время.

Я была в греческом одеянии, как и заказывал святой отец, тело моё ни капли не скрывающем. С полупоклоном, скрывая лютый огонь в глазах, я выступила из тени, первые движения телом под негромкую музыку флейты делая. В причёске высокой каменья блеснули таинственно. Свинья в рясе застыла, заворожено за мной наблюдая. Его подстилки завистливо зашипели, на меня глядя, и стали потрясать перед ним телесами и золотыми косами. Справные, кровь с молоком…

Я только усмехнулась криво, изящно выгибаясь при свете свечей неверных. Дело не в самом теле, глупенькие. Вопрос в том, как управлять им вы можете.

Я плясала, чуя взгляд очей водянистых и свечей шипение. Слышала, как круглолицая девка в сарафане прошипела: "Не наша. Сразу видать, ведьма! Очи у неё дурные. Луче б себе ещё сельского дитятю приволок, дурень. Помогли б небось развлечься. А эта…"

И умолкла, со мной на миг очами встретившись. Вздрогнула — и скрылась. А я шагами крадущимися стала к святому подходить, изгибаясь маняще. И глаз от меня он уже не отводил…

А я, танца не прерывая, бутыль со стола подхватила и лёгким шагом к нему подошла. Он встал со второй попытки, пошатываясь, приобнял меня и стал жарко шептать что-то — я не вслушивалась, старалась только от мерзкого запаха не морщиться. Мы отошли так, что никому нас не видно было, и он по телу моему стал шарить. Я застонала, запрокинула руки к причёске… и, выхватив тонкую шпильку с блестящим камнем на кончике, слишком длинную для украшения, резко всадила ему в ухо, не жалея сил. Потом стояла и смотрела в стекленеющие глаза. Это длилось секунду — и вечность. А потом это быдло рухнуло к моим ногам, а мне было даже не жаль — словно прирезала что-то… что не должно было жить.

Выйдя из монастыря, я поправила накидку и оглянулась на кресты. Задание настоятельницы — ещё одно, очередное, — выполнено. Пора возвращаться.

***

Дни проходили в молитвах, ночи — в похоти и крови. Настоятельница давала мне всё более сложные задания, но это не было бедой — Тий многим вещам научил любимую жену. Научил он её и убивать.

Вскоре в мою привычку вошло брать у клиентов сувениры, которые я прятала в тупиковом отрезке подземного хода. В келье их хранить не рисковала — её обыскивали каждый день. Пришла зима, на севере Руси намело сугробы с человеческий рост. Я купалась в чужой крови. Я ждала затишья. И лета.

***

В монастыре днём мы работали — вышивали, пряли, копошились в земле. Но в тот миг у меня выдалась свободная минутка, и я чуждой фигурой застыла на каменном парапете, глядя, как лес шумит под ударами ветра и серебрится вдалеке река. В небе кружил сокол, купаясь в потоках воздуха. Вольный…

С тихим воем я сорвала с головы накидку, и отросшие снова волосы заплескались под зовом ветра. Хватит.

"Женщина — сосуд греховный, и не должна она в храм входить с непокрытой головою, и очи должна держать долу, ибо суть жизни её — смирение…".

Хватит. Века мы дышали воздухом и благодарили за это Стрибога, а мать-Ладу — за пищу. Веками мы почитали и матерей, и воинов, одинаково.

"Монахи не должны прикасаться к женщине на сносях, ибо она грехом порождена…".

А чем же порождены вы, святые, прячась за спиной своего Спасителя и веруя, что кто-то искупит ваши грехи!

Хватит.

Не одевая накидки, с улыбкой на устах, я двинулась к настоятельнице.

Помню, однажды я спросила Тия, за что он так ненавидит богов. Оказалось, что семью его — отца, мать и маленькую сестру — принесли в жертву одному из древних божеств. На глазах Тия, который сумел сбежать.

Ему было семь лет…

Беда людей в том, что им необходимо в кого-то верить.

Настоятельница сидела за столом и выводила что-то гусиным пером. Она подняла голову, и наши взгляды встретились. Она поняла всё, её рот открылся в беззвучном крике…