Время Уродов - Александр Грог

  Хорошие таблеточки у Лекаря, кажется горы свернешь, скользишь над землей, постреливаешь... Только жмотится, редко дает.

  Одну из машинок подвесил теперь по особому, как на болотах вешали армейские чистильщики - на груди, стволом вперед.

  Переставил дальномер штуцера на максимально близкий, развернул носом к земле.

  - Под ноги смотрите. Обыкновенно он уже близко. Постарается, чтобы вы сами его на руки взяли. Все что видим живое, уже не обходим, а отстреливаем. Даже симпатичное - особенно симпатичное.

  Насчет 'отстреливать всем', не особо надеялся, подразумевал, что будет сам с Лидером.

  Иудейского зверька обычно замечаешь, когда касаешься, а потом уже поздно. Срезать только с мясом. Беда только, что носитель не хочет и не видит особой беды. Стрелок содрогнулся. Самое мерзкое и жизнестойкое животное мира свалки: 'чинократиус пиявочный иудский'. Стадный зверек в какие-то периоды жизни и одиночка. В отличие от всех других видов, опасными признавались даже молочные детеныши. Хранение, даже в виде умерщвленных экземпляров, запрещалось. Никто не мог гарантировать, что он абсолютно мертв. Сдавленные мощным прессом, они восстанавливали свою форму, как резиновые. Разрезанные на куски, наращивали недостающие части. Еще и редко показывали свое истинное лицо, умели маскироваться под другие виды фауны. И только когда были уверены в своем превосходстве перед жертвой, тогда в последние минуты жизни, можно было увидеть, что они из себя представляют. А до того каждому могло предстать нечто очаровательное и каждому свое. Каким-то образом этот зверек умудрялся считывать вкусы и пожелания. Удивительно легко приспосабливался к различным индивидуальностям, постепенно подбирая к психике те ключики, которыми позволяют подчинить управлять и, в конце концов, завести туда, куда должно - в гнездо.

  А до того незаметно высасывает жизненные соки организма, а тот, как правило, даже не отдает себе отчета, что это происходит, не связывает неожиданное ухудшение с этим симпатичным зверьком. В период миграции, либо захвата новых территорий, стараются быть полезными носителю, всячески стараются показать свою любовь и даже выступают некими защитниками. Трансформация же происходит, когда полностью овладевают ситуацией.

  Сильно развитая стадность, интересы клана. При обилии пищи, вероятно, дает сигналы остальным. Не опасны друг другу пока пищи хватает. Далее уже выживают самые изворотливые. Иудский зверек обыкновенно долго жертву обхаживает, подготавливает ее. Соки сосут легонько, приучают, чтобы жертва привыкла и даже сама это просила. Но от крови и безопасности сразу же дуреют. Впрочем, и люди дуреют от крови и безопасности. И начинают паразитирование на себе подобных.

  Псислияние страшнее физического. От него почти невозможно избавиться. Чем сложнее организм, тем дольше его обхаживают. Со зверьком иудским сладкая смерть - ее не осознаешь и убийцу своего почти любишь.

  Восьмой почти два года ждал пока какой-нибудь Стрелок на Южных Воротах вляпается качественно. Кто же знал, что сам дядя и подставится? Не пришлось ему шагнуть на ступеньку. Так и ушел Восьмым стрелком. А на место его племянник. Обмыли, как положено, стопарик дяде отнесли - мумии его - напоили с рук, потом с канистры полили и зажгли.

  Так что, к иудейским зверькам у Восьмого были личные претензии, и не брал он в расчет, что благодаря им оказался при деле, и чувства к ним испытывал далеко не двоякие.

  Припомнился сейчас и тот Живец, что из отмороженых, вот кого оставлять в живых не следовало, но опять ушел, живуч. Злой мальчишка и по всему видно злопамятный, как тот же иудский зверек. Но что теперь-то, после всего...

  СВАЛКА, ЗАПАДНЫЙ СЕКТОР

  - Жгучий мусор! - обрадовался Стрелок. - Остаточная химия. Не полезут они на эту плешь. Ночуем здесь! За плешь не выходить. И внимательней ко всему. У той заразы мимикрия пошибче всякой, что вам только приходилось слышать. Не только внешнее, но и внутреннее умеет подделать, хоть режь, стонать будет и глазки невинные делать. А уж на психику давит поплотней предвыборной программы. Они кем угодно могут притворяться. Узнает, угадает по вашим глазам, по импульсам, что хотите, и скорректирует тельце. Вроде кукушат они. Сожгу любого, к кому прилипнет! Ей-ей, сожгу!

  Расстелили прорезину. Дамы ушли за ширмочку - оправляться и решать какие-то свои непонятные бабьи дела.

  Слухач скоро вышла, села посередке. Погрузилась в транс.

  Вечерело. Зеленка манила уютом.

  Что-то торчало на стебельках, то ли глаза подмаргивали, то ли множество мелких глоток зевало невпопад. Очень добродушно позевывало. И одновременно наглым веяло от этого сытого добродушия.

  Стрелок не пошел посмотреть, полюбопытствовать. Опять, как давеча, размотается спираль, разбросает во все стороны свои жгучие сопли. Или что-нибудь в этом роде. Хотя Свалка постоянно открывалась новым, Восьмой от неумного любопытства уже излечился. Лучше сидеть на проплешине, следе давнего прижигания. Тоже, наверное, когда-то карантинный отстойник стоял.

  Размотал повязку на руке. Краснота разошлась шире, уже от кисти и до плеча, но, когда надавливал, не болело. А там, где приложил тот злыдень писюкатый, что в зеленке сидел и под зеленку маскировался, ободранная полоса подсохла, но кожу будто стянуло, когда шевелил рукой неосторожно, глянцевая гладкая поверхность лопалась, и тут же выступала кровь. Появились и белые пятна омертвления.

  Показал Лекарю.

  - Нельзя, чтобы кровь - запах, притягивает всякое.

  Лекарь посмотрел, покрутил, подумал и посоветовал:

  - А ты не крути рукой.

  Стрелок только скрипнул зубами

  Лекарь остановил свой задумчивый взгляд на Желудке. Толстенький мужчина под его взглядом заежился.

  - Временем не располагаем. Придется импровизировать. Кажется, десять минут тому обратно, я обоял где-то по левую сторону от тропы тухлятину. Биотухлятину, если мой нос меня не обманывает, - уточнил он. - Там должны быть такие маленькие симпатичные червячки - белые с черной головкой...

  Лекарь с Мастером посовещались, спросили разрешения взять штуцер - Восьмой нехотя дал - ушли.

  Восьмой задремал. Лихорадило. Проснулся, когда стали нацеплять маленьких белых червячков на руку. Пришлось ждать пока пройдутся по белым пятнам - выжрут мертвечину. Лекарь смазал.

  - Через месячишко, другой, будешь как новенький! - похвалился он.

  Урод!

  Ну, характер, - изумлялся Восьмой. - Тащится на своих коротеньких кривых ножках - на чем, спрашивается, душа держится? Довольно потирает вечно влажные, пухлые розовые ладошки. Счастлив, когда ехидно-восторженным голосом может проорать пациенту на ухо:

  - Ампутация! Ампутация! Да-да-с, батенька, именно так!

  И уже далее с напевом, по слогам:

  - Ам-пу-та-ция!

  И не голосом лекаря, а голосом маленького счастливого человечка, который неожиданно обыграл в карты свою тещу и жену.

  - Ампутация! Ампутация!

  Будто заело старую надтреснутую пластинку на одном слове.

  Лишь бы ему что-то отрезать и заново нарастить. Стрелок, с дуру, спросил про ласты от зубатки - можно ли приделать к человеку - теперь сам не рад. Вот он загорелся! Пока не осуществит, не успокоится.

  Желудок сидел на корточках и скармливал огню кусочки пластика. Рожа копченая, глаза слезятся, на носу, то и дело, собирается здоровенная капля, которую смахивает тыльной стороной ладони. Дым ему явно мешает, а чтобы пересесть - либо ленится, либо ума не хватает. Хотя, кто его знает, может он еще и дымом питается?

  Хорошая плешь - можно ночевать. Никогда не думал, что так будет радоваться вредным для здоровья местам, где вояки когда-то выжигали все химией и огнем. Вспомнил про озеро, которое было не обойти. И многочисленные шапки упругой пены - хоть валяйся на ней, а между вздутий, застывшее черное стекло, все в чешуйках. Сплошной скрип под ногами. Лекарь тогда сделал какие-то свои таинственные замеры и анализы. Потом объявил, что идти можно (в калошах естественно), а дневку устраивать, даже на резине, категорически не рекомендует. Никогда о таком большом прожиге не слышал. Еще бы! Лекарь сказал, что этому образованию лет сто, а то и двести. Лекарю насчет этого можно верить. А вот насчет срочной необходимости ампутации - нельзя!

  Слухач провела сеанс и взялась за карту.

  Карту смотрели, черт знает, в который раз, карта бестолковая - ничего не показывает, только общий масштаб и куски заштрихованы - все больше с краев. Раньше Стрелок думал, что Свалка круглая. А она вытянута и загибается. Город при ней малюсенькое черное пятнышко. Чистого места на карте во много-много раз больше, чем заштрихованного. Слухач говорила, что заштриховывать начали лет полтораста назад. Видно, что не особо торопились, обстоятельно к делу подходили. Стрелок попытался определить - если такими темпами и дальше пойдет, то сколько еще лет группам уродов эти штришки наносить, пока все не закрасят? Получалось, что не менее как пятьсот. Но ведь Свалка тоже растет? Это на Южных Воротах ее сейчас поверх кладут, а в остальных местах бока наращивают.