Демонология и охота на ведьм. Средневековые гримуары, шабаши и бесовские жонки - Марина Валентиновна Голубева

обвиняли в ереси или, позднее, в договоре с дьяволом, было опасно: в глазах инквизиторов легко превратиться из защитника в соучастника, тем более судьи имели право допросить и адвоката. Все, кто как-то пытался оправдать обвиняемого или помочь ему, сами попадали в круг лиц, подозреваемых в ереси и сотрудничестве с дьяволом, а следовательно, оказывались в застенках и подвергались жестоким пыткам. В результате подобных расследований инквизиторы получали данные о новых и новых еретиках, которых оговаривали те, кто не выдерживал пыток.

Бичевание

Германия. 1480. The Metropolitan Museum of Art

Под следствием оказывались также родственники и близкие обвиняемых. «Задача инквизиции, — писал Бернар Ги, французский инквизитор XIV века, — истребление ереси; ересь не может быть уничтожена, если не будут уничтожены еретики; еретики не могут быть уничтожены, если не будут истреблены вместе с ними их укрыватели, сочувствующие и защитники»[134].

Наиболее жестокой считается испанская инквизиция. Ее основателем был Томас де Торквемада, прославившийся своими карательными методами: за восемнадцать лет «работы» (1480–1498) он осудил свыше ста тысяч человек. Правда, не все осужденные были сожжены живьем, некоторых жертв Торквемады сожгли уже после казни через повешение или сожгли символически, то есть подвергли аутодафе, кто-то получил пожизненный срок, был выставлен у позорного столба и обречен на ношение одежды кающегося грешника — санбенито. Особенность испанской инквизиции состояла еще и в том, что она была королевской, то есть инквизиторов в Испании назначал король и подчинялись они королю, а не папе римскому. Испанская инквизиция называлась Супрема — от первого слова латинского названия трибунала (Высший совет инквизиции)[135].

На службе инквизиции состояли разнообразные доносчики, ищейки, тайные соглядатаи, среди которых часто были служители церкви, чиновники и просто уважаемые горожане — как бы их сейчас назвали, волонтеры. И количество этих добровольных помощников исчислялось сотнями. К тому же доносительство было общепринятым делом, и к нему чаще всего прибегали те, кто сам боялся быть заподозренным в каких-то подсудных делах. Подобный подход сохранялся и в отношении подозреваемых в колдовстве: оговорить соседа или соседку казалось лучшим способом защититься от произвола священного трибунала.

Как отмечает И. Р. Григулевич,

печальная слава, сопутствовавшая инквизиции, создавала среди населения атмосферу страха, террора и неуверенности, порождавшую волну доносов, подавляющее большинство которых было основано на вымыслах или нелепых и смехотворных подозрениях. Люди спешили «исповедаться» перед инквизитором в надежде в первую очередь оградить самих себя от обвинений в ереси. Многие использовали эту оказию для мести, сведения счетов со своими противниками, конкурентами, соперниками[136].

Активное, часто добровольное сотрудничество с инквизицией объяснялось не только страхом перед ней, но и вполне меркантильными соображениями. Дело в том, что обвиненные в ереси, а потом и в колдовстве в обязательном порядке приговаривались к конфискации имущества, большая часть которого поступала в пользование светских властей данной местности, часть отходила в пользу церкви, а определенный процент получал доносчик. Так что охота на еретиков и ведьм была еще и прибыльным делом, выгодным многим.

После поступления доноса или показаний другого арестованного нового подозреваемого помещали под стражу в специальную тюрьму инквизиции. На основании собранных материалов делался вывод о правомерности обвинений. Если таких оснований не выявляли, то арестованного отпускали, но подобное случалось редко. После ареста (а не до него) начиналось собственно следствие, которое в основном сводилось к допросам обвиняемого и свидетелей.

Установка была на виновность подозреваемого. Эту виновность арестованный должен был признать и покаяться, а в идеале указать своих сообщников или других «преступников против веры». Любые свидетели всегда были связаны с обвинением, свидетели защиты появлялись крайне редко, потому что инквизиция их могла обвинить в сочувствии еретикам. Таких «сочувствующих» приговаривали в лучшем случае к длительным срокам заключения, причем свое содержание в тюрьме защитники еретиков и ведьм должны были оплачивать сами[137].

Допросы проводились тоже инквизиторскими методами. Подозреваемого пытались загнать в ловушку, вынудить признать вину угрозами и шантажом, откровенной ложью, подтасовкой фактов. Но если признания вины и раскаяния не удавалось добиться на обычных допросах, то приступали к следующему этапу — пыткам.

Несомненно, и в гражданском средневековом судопроизводстве пытки были обычным делом. Однако они применялись не для того, чтобы подозреваемый признал свою вину, а для получения каких-то дополнительных сведений. Церкви же нужно было в первую очередь именно признание вины и раскаяние. Также обязательно требовалось назвать пособников, что вовлекало в процесс большой круг людей, к делу не причастных. Под пыткой жертвы инквизиции часто оговаривали множество соседей и знакомых, поэтому расследование никогда не ограничивалось одним подозреваемым. Это и объясняет большое количество осужденных и казненных в рамках одного процесса.

Интересен еще один факт: показания, данные под пыткой, все же считались недействительными. Поэтому после признания обвиняемого пытку прекращали, а через день допрос повторяли. Если человек отказывался от показаний, то пытку повторяли снова, переходя к более жестоким мерам воздействия. И так до тех пор, пока измученный полуживой человек не соглашался со всем, в чем его обвиняли инквизиторы. Тогда они с чистой совестью уничтожали записи, свидетельствовавшие о пытках, а признание считалось сделанным без принуждения[138].

Если, несмотря на многодневные пытки, «добровольного» признания добиться не удавалось, то обвиняемого объявляли упорствующим и нераскаявшимся, и его ждало отлучение от церкви и костер. Смягчить приговор жертва инквизиции могла только искренним и быстрым признанием своей вины и раскаянием. А если судьям удавалось добиться подлинных или выдуманных сведений о соучастниках, то у обвиняемого появлялась надежда избежать сожжения заживо. Если признание и раскаяние наступало уже после пыток, то инквизиция даровала еретику легкую смерть (повешение) и только потом сожжение.

Казалось бы, в таких условиях любой (или почти любой) человек должен был признаваться сразу, не доводя дело до пыток. Однако по католическим догматам самооговор считался серьезным грехом, открывавшим человеку путь в ад, тем более что признаться нужно было в предательстве Бога, в отречении от почитаемых святынь, что для верующего само по себе немыслимо. Да и оговоры невинных людей и передача их в руки палачей представлялись ужасным деянием, поэтому встречались и упорствующие — по-настоящему мужественные и честные люди. Или окончательно сошедшие с ума от страха и пыток…

А вот в отношении ведьм в законодательство была внесена поправка: их чистосердечное признание не отменяло наказание, так как они уже предались дьяволу. Признание ведьмы просто избавляло ее от пыток, но в любом случае приводило на костер. Хотя судья мог пообещать ведьме сохранить жизнь, но нарушение этого обещания не считалось грехом.

Инквизиция вообще