Милая Венера - Касандра Брук

— А ваша жена наблюдает птиц? — спросила я наконец, тут, же сообразив, насколько нелеп этот вопрос. Роджер опустил бинокль и уставился на меня. У него было такое трогательно грустное лицо; наблюдение за птицами даже придало ему сходство с маленьким мальчиком.

— Боже мой, нет! — сказал он. — Она не принимает участия ни в чем, что я люблю, — и никогда не принимала. Вот почему так замечательно, сидеть тут с вами. Так замечательно! Внезапно он положил свою руку на мою. Ах, какого, должно быть, усилия это ему стоило! «Вы такая красавица!» На последнем слове он будто подавился.

И тут началось извержение. Он любит меня.

Я богиня. С той минуты, как он меня увидел… Он выразил надежду, что я не сержусь. Конечно, он ничего не ждет — лишь изредка прогулка вроде этой. «Тростниковка в укрытии?» — спросила я.

Он снова подавился с нервной улыбкой на губах.

«Нет, райская птица», — сказал он, и я засмеялась. «Так, значит, я невзрачная простушка? Ведь в чудесном оперении щеголяют самцы. А я та, что ждет взгляда прекрасного принца». У него на лице появилась очаровательная растерянность, будто он не мог поверить своим ушам. Снова подавившись, он выговорил: «Знаете, мне не следует признаваться в этом, но иногда я грежу, что вы обратите на меня свой взгляд. Что я смогу любить вас… истинно». Тут лицо у него стало испуганным — а вдруг я посмеюсь над ним? «Вы хотите сказать; заняться со мной любовью? А вам хотелось бы?»

Голова у него поникла: «Ах, моя чаровница, ах. ах моя богиня. Я бы… я был бы так поражен. Я… не смог бы». «А вы уверены? — бесстыдно настаивала я. — Почему бы вам не попробовать?»

«Ах, нет-нет. Ничего подобного не случалось уже много лет, уверяю вас. Но я так вам благодарен, так благодарен! Такая доброта. И такая красота!»

Я как раз подумала: «Черт, но ему пятьдесят, не больше», как откуда-то из камышей донеслось что-то вроде громкого кваканья. Роджера словно ударило электрическим током. Он даже подпрыгнул. «Но что это? — спросила я. — Звучит так, словно кого-то рвет», Роджер уже лихорадочно вперился в окутанные мглой камыши через бинокль. «Не может быть! — восклицал он снова и снова. Невозможно! Их тут никто никогда не видел». А звук повторялся и повторялся хриплое чак-чак-чак. Казалось бы, ну, что тут такого? Но только не для Роджера. «И тем не менее это так! — заявил он в крайнем изумлении. Соловьиная камышовка! Такая особенная трель! Ошибиться в ней нельзя!»

Нельзя было ошибиться и в том действии, какое она произвела на, Роджера. Лицо его сияло даже в темноте. Он словно помолодел лет на двадцать — ну, преображенный мужчина. Все в нем и у него вздыбилось. Видно, накопил за долгие годы.

Моя дорогая Рут, остальное оставляю твоему воображению. Но никогда больше я не стану судить о представителе птичьего мира по его перьям.

Клянусь тебе, мой кроткий историк восстал на брачный зов соловьиной камышницы.

Вот так дергунчик вздернулся.

Ах да! Только что пришла твоя телеграмма.

Vive la France.[15] Держу пари, по громкости он и вполовину не сравнился бы с соловьиной камышницей (самцом).

С любовью из укрытия. Пять позади!

Джейнис.

Дамаскину 69

Неаполис

Афины

24 марта

Милая Джейнис!

Когда, я вернулась в воскресенье, меня ждали ДВА твоих письма! Пирс по ошибке вскрыл первое, а затем преднамеренно прочел его, сукин сын.

Он сполна насладился твоим описанием вечеринки и так распространялся о твоем облегающем кашемировом костюме, что я отказала ему в его супружеских правах — малоубедительный предлог, но я только что провела неделю с Жан-Клодом и была не в настроении. Да, кстати, он требует напетушник для согревания (то есть Пирс); зная его, боюсь только, он постоянно будет забывать от него избавляться, что может сделать осуществление супружеских прав еще менее вероятным.

Теперь, полагаю, тебе хочется узнать про французского посла (благодарение Богу, ты не упомянула про него в письме: вот это никак не для ушей мужа, по крайней мере до того, как останется позади, чего, надеюсь, пока не произойдет).

Ну, мсье не стал тратить времени. Супруга улетела в Париж ухаживать за больными родственниками (да живут они все подольше!), и Жан-Клод решил, что ему «необходим» весенний отдых.

По странному совпадению у меня тоже возникла необходимость проветриться. («Как, опять?» — сказал Пирс.) И вот так я водворилась в прославленном загородном творении Ле Корбюзье, про которое тебе писала, неподалеку от Микен, как выяснилось (мы, разумеется, там побывали).

Ну, это оказалось не совсем тем свершением, какого можно пожелать, так как оно свершилось неделей раньше (см, мою телеграмму) — во французском посольстве, если уточнить. Загородное убежище я назвала «прославленным.» без всякого на то основания. То есть Ле Корбюзье прославлен дальше некуда, но данное дитя его гения не фигурирует ни в Одном списке всех прочих по той простой причине, что мэтр от него отрекся. Видимо, посол, для которого он его построил в пятидесятых, вел частную жизнь, в сравнении с которой Жан-Клод покажется целомудренником. Его превосходительство пожелал заручиться услугами самого знаменитого тогдашнего архитектора, но разошелся с Корбом в том, что касалось таких деталей, как встроенные бассейны, фонтаны, стены, спланированные под хитро размещенные зеркала, мраморные ванны ниже уровня пола и прочее. Чистота линии имела для архитектора один смысл и абсолютно другой для посла. Так что на половине строительства они расстались не слишком мирно — Жан-Клод показал мне унаследованную им переписку. Результатом явилась прихотливая помесь часовни в Роншане и марокканского гарема. Мне очень понравилось там.

Никаких рубинов в пупке, но комфорт и роскошь в несколько эротическом стиле. Великолепный вид на Аргосский залив и ни единого дома в обозримом пространстве.

Жан-Клод — чистейший восторг, и если бы не моя мудрость, я могла бы в него, — влюбиться.

Что, по-видимому, и происходит с большинством женщин. Он из тех мужчин, кого следует испробовать сполна и забыть. Последнее, не исключено, может быть труднее, чем мне хотелось бы; теперь, когда я не с ним, мир словно бы подернулся серостью.

Как любовник может быть настолько цивилизованным, спрашиваю я себя.

Тебе известно, что себя я вовсе не считаю цивилизованной, и уж конечно, в этой области. Я — потаскуха, когда речь идет о страсти, и варварка почти во всех остальных отношениях. Моя единственная положительная черта — я говорю то, что думаю, и прямо прошу того, чего хочу, и оба эти свойства навлекают на меня кучу неприятностей. Впрочем, если подумать, за мной водятся и кое-какие другие добродетели. Я ценю дружбу (само собой разумеется, твою), легко плачу, обладаю тысячей всяких наклонностей и люблю теннис. Но я абсолютно не цивилизованна. Полировка Жан-Клода, насчитывающая века и века, внушает мне ощущение, что я мусоринка, которую слуги случайно оставили на ковре. И все же, когда он принес мне коньяка на террасу, я чувствовала себя царицей Савской.