Милая Венера - Касандра Брук

(как видишь, я умудрилась подучиться греческому). До чего весело вспоминать все жуткое, что приключалось со мной с тех пор, как я присоединилась к дипломатическому каравану столько лет назад. А кое-что я совсем забыла — например, как я купалась голышом ночью у мексиканского пляжа, и внезапно вспыхнули прожектора, и я оказалась в кадре документального фильма о жизни ламантинов, снимавшегося для Би-би-си. Десять очков в пользу Пирса, что он настолько продвинулся по службе, оставаясь моим мужем.

И я писала, писала. Целых два дня. Я обещала Жан-Клоду дать ему почитать, когда кончу.

Если я до того времени не получу приглашения на уик-энд, рукопись явится последней каплей. Разумеется, если мадам послиха не перехватит ее, в каковом случае — конец Сердечному Согласию, оно же Антанта, и преждевременная отставка для Пирса Конвея (что, во всяком случае, ускорит публикацию книги, а не замедлит).

Мое бумагомарание, кроме того, так ясно показывает мне чистейшую нелепость дипломатической жизни и мою полнейшую для нее непригодность. У книги, кстати, уже есть заголовок — „Увы-с в Стране Чудес“. Подходит? Мне нравится.

Конечно, ты ее получишь, но не раньше французского посла, ибо при данном раскладе моя нужда больше твоей. Да и в любом случае ты как будто преуспеваешь до противности хорошо и без помощи стимулирующей литературы.

С нетерпением жду дальнейших сообщений.

Последний твой отчет был блистательным. Вперед и выше, как говорится.

С любовью от твоей авторши, страдающей недержанием секретов.

Рут.

Р.S. Ты будешь рада узнать, что почечуй у Пирса пошел на убыль. Он упорно упоминает про него как про „геморрой“. Я предпочла бы, чтобы он вовсе про него не упоминал.

Речное Подворье 1

7 марта

Рут, миленькая!

Эгей! Как насчет этого? Из моего окна прекрасно видно, что № 3 украсился объявлением „Продается“. И это (на случай, если у тебя слабо с арифметикой) означает Арольда и Айви. Я еле удерживаюсь, чтобы не выскочить на улицу с зазывным криком: „Подходите! Торопитесь! Чудесный особнячок. Идет за гроши!“ Можно и не упоминать, что я глаз с него не спущу. Если увижу, что им заинтересовалась пара учительниц на покое, тут же сообщу им, что стены прогнили.

Сколько времени занимает продажа дома? Придется навести справки и в агентстве недвижимости. И еще я стараюсь припомнить кого-нибудь мне симпатичного, чтобы уговорить его на эту покупку. Может быть, ты кого-нибудь порекомендуешь? (Но с какой стати ты будешь оказывать мне помощь в этом? Речь же идет о твоем наследственном месте!).

Не поможет ли Кевин? Он так близко принимает к сердцу мои интересы: „Нет проблем, детка. Кого ты хочешь? Дэвида Путаема? Бернардо Бертолуччи? Джона Ирвина? Майкла Уиннера?“

А теперь я расскажу тебе про вечеринку. В № 9 у Мориса. Помнишь, приглашение пришло в то утро, когда я попросила его оправдать свою репутацию. „Морис и Лотти будут рады…“ — начиналось оно слиянием их имен, какого, бьюсь об заклад, между ними самими уже много лет не бывало. Черт! Мы с Гарри посылали такие приглашения обязательно на тот день, когда между нами разыгрывался мегаскандал, и я весь вечер смотрела остекленевшими глазами в пуншевую чашу. Только диву даешься, вспоминая, до чего цивилизованно способны вести себя люди, когда на самом деле готовы убить друг друга.

Ну, я пошла, естественно, одна. Опасно. То есть я так надеялась. По правде сказать, я прикидывала, как поведут себя мои рыцари. Будут меня игнорировать? Обсуждать меня между собой? В конце-то концов, ты ведь помнишь нашу манеру описывать, как мы „делали это“, даже когда ничего не происходило, а уж у меня и подавно — в отличие от тебя (Господи, неужели во мне заговорила зависть?). Ну, когда я вошла, то перехватила парочку-другую тревожных взглядов — в основном незнакомых женщин, чьи мужья громогласно обсуждали курс государственных бумаг или заказ на рекламу „Глюкозы“, и даже не заметили меня. Стоит поглядеть на них, и ты знаешь, что они способны думать только об индексе Доу Джонса. Чувствовала я себя прекрасно. Тебе понравился бы мой костюм — я специально купила его на мои заработки от панно. Очень простой белый кашемир, самого невинного вида, но плотно облегающий фигуру (невинного, но необязательно надолго), плюс кое-какие побрякушки от Батлера и Уилсона — сверкающие серьги, толстый жемчужный браслет. И достаточно „Джордже“, чтобы оставить за собой след повернутых голов, пока я шла к Лотти, которая стояла рядом с уставленным закусками сервантом и улыбалась мучительной улыбкой. И никаких признаков Мориса. Он за вечер так и ни разу не подошел ко мне.

Правду сказать, в подобных случаях я в особенном ударе не бываю. Обычно великолепный выход на сцену, но затем я теряюсь: а дальше что делать? Ну и на этот раз ощущалась некоторая напряженность: ведь почти все там знали про Гарри и опасались, что знать им этого не следует, а потому избегали малейших намеков. Будто обед с непрошеным привидением.

После того как я истощила все темы молчания с Лотти, то постояла в одиночестве с бокалом в руке, притворяясь будто внимательно созерцаю на редкость бездарную картину. И сколько успеваешь заметить! Полный подлинного ужаса взгляд Лотти, когда Морис пробовал канапе; „встреча на вечер“ Кевина лямзит серебряную вазочку со столика, „пленяющего искусным расположением безделушек“; какая-то рыжая тщится закрыть любовный укус на шее; Нина нарочно роняет сигарету на паркет. (Морис подобрал ее с неподдельным отвращением — интересно, что там происходит?).

Сюрпризом явилась Ах-махн-дах. Она, видимо, решила следовать киплинговской строке „сестры внутри“ — ну, ты понимаешь, мы обе натерпелись от одного сукина сына, и, следовательно, у нас много общего. „Я знаю, как вам должно быть больно, но нам следует поговорить“.

Против обыкновения она выглядела жутко — в чем-то зеленом, как гусиный помет, глубоко вырезанном спереди и высоко поднятом сзади. „Говорить совершенно не о чем, — сказала я небрежно. — Если Гарри действительно нашел в вас то, что ему нужно, то на здоровье“. Тут подошел Кевин, напевая: „Ты меня в себя влюбила; рано утром разбудила“. Она не знала, как к этому отнестись. Особенно после того, как он мне выразительно подмигнул. Черт, я была очень рада ему.

А он, казалось, был счастлив оставить свою сексбомбочку лямзить безделушки. Беда была в том, что он пожелал обнять меня одной рукой. К счастью, другой он обвил Ах-махн-ду, что потребовало более широкого охвата, а затем ущипнул ее задницу, чем отвлек внимание от того, чем занимались его пальцы с моей стороны. Тут я заметила Роберта, которого после наших шалостей на полу еще не видела. Он долго смотрел на меня глазами спаниеля, а потом вернулся к разговору с Ниной, которая смахивала на матрону в пантомиме, ожидающую, когда проткнут ее шары. Подошел очень серьезный Ангус и осведомился о моем жировичке, а затем забил обе щеки эклером, чтобы не поддерживать разговора. Его жена стоически меня игнорировала, и я прикинула, знает ли она. По выражению лица ее типа ни к какому заключению прийти невозможно: перманентное неодобрение всякой, кто миловиднее ее, что почти не оставляет кандидаток на одобрение. Затем меня изловил в углу Амброз, милейший портретист, и зачирикал о том, какую картину он с меня напишет, когда расцветут весенние цветы: а я уже придумала, что я надену? Знал бы он, как мало. Лицо у него довольно красивое, прерафаэлитовский влюбленный, но уже не первой молодости. Его жена, сообщил он, на молитвенном собрании. Вид у него был помилованный.