Милая Венера - Касандра Брук

Ему бы наверняка понравилось бы). Во всяком случае, я решила, что это должно прийтись по вкусу кинорежиссеру, который хочет чувствовать себя господином всего, что обозревает.

Вот, что я взяла с собой. Только эскиз, но большой. Оглядев меня с головы до ног — проверяя контуры, — он смешал нам обоим по смертоносному мартини и развернул рисунок на письменном столе, прижав по углам солонками и перечницами. Неприятные минуты, можешь мне поверить. Мне они показались часами. Кевин ничего не говорил, только похрюкивал. Волосы с эффектной сединой то и дело падали ему на лицо, пока его глаза блуждали по извилинам реки, и сквозь завесу волос он скашивал глаза и они блуждали по мне.

Наконец он отступил на шаг и сказал: «Просто, бля, чудо. Вы дамочка, что надо, а? Подлинное искусство». Я ответила что-то вроде: «О, вы правда так думаете?» «Бля, а как же? — взревел он. — Я на дерьмовые комплименты не трачусь.

Спросите девочек, которые сюда заглядывают. С анкетами. — И он захохотал. — Вы ж их видели.

Я им говорю: дотягивай твои мозги хоть вполовину до твоих сисек, была бы ты, бля, Эйнштейном.

А вы как раз наоборот: мозги большие, сиськи маленькие». И снова захохотал. И вдруг сказал:

«Фильмы мои видели, а?» Я была честна: «Один».

«Ну и что скажешь?» Не знаю, подействовал ли его вывод а мозгах и сиськах, или джин в мартини, но рот у меня открылся, и я услышала, как разразилась целой тирадой. «Сыро и грубо, говоря откровенно, — сказала я, — Ни намека на характеры или остроумие. Женщины — просто чья-то собственность, которую трахают всякие извращенцы. Член в качестве оружия. Глупые инфантильные мужские игры». И тут, к моему изумлению, я расплакалась.

Бедный Кевин. Он вылетел из-за стола, беспомощно взмахивая ручищами, то ли чтобы погладить меня, то ли отшлепать. По моим щекам катились слезы и капали в мартини, и я почувствовала, что у меня вот-вот закапает из носа. Я кое-как выговорила «носовой платок!» Он залез в карман и вытащил огромный из белого шелка. Я всхлипывала в шелк, а он подливал мартини. Потом спросил: «Ну а ваш муж-то. Куда он подевался?» Я умудрилась кивнуть и провсхлипывать, что мы разъехались. «На стороне погуливал, а? Мудак! Такая, бля, девочка, как вы».

Я почувствовала благодарность к нему за эти слова, и поток слез начал высыхать. Потом я сказала, мужественно и добродетельно: «Так и вы ведь тоже. Почему? Почему мужчинам нужно столько женщин? Объясните мне. Ну, вот весь этот ваш парад секс-бомбочек; — сплошные сиськи, жопки и ноги до самого пупка». Он как будто удивился, словно никогда прежде об этом не задумывался. «Не знаю, бля». Потом вдруг тема его словно увлекла. «Возможно, последнее поле великих приключений, — сказал он. — Вот мой прадед был матросом. Кончил в Индии. Страшно ему там понравилось — колонизировать ее, вы скажете. Я все перечитываю его письма оттуда. Говорил, что, бля, страна эта языческая, и он был там, когда они подняли флаг над самой тамошней высокой горой! Как вам это? Целый, бля, континент. Ну, я ничего такого не могу, верно? Вот и остается поднимать мой флаг над бабами».

«Понимаю, — сказала я. — Над еще и еще одной дырой?» Тут он так басисто захохотал, что между стенами заметалось эхо. Я тоже засмеялась. «Бля, Джейнис, а ты своя в доску, нет, правда». И он шлепнул меня пониже спины.

Но я видела, что он был смущен. На самом деле ему вовсе не понравилось, что я сказала. Чем-то встревожила. Он плюхнулся на стул, заплел ногами ножки и уставился на меня с вызовом: «Дай-ка я тебе кое-что скажу, девочка. Прежде чем вставить мне или другому мужику фитиль, ты подумай о женщинах. Я и Арри там не то чтобы их насилуем, знаешь ли. Мы же говорим не о невинных жертвах мужской похоти (он блистательно изобразил визгливый чопорный голос Ах-махн-ды).

Девочки получают, чего хотят. Их же никто сюда не гонит. Никакого: „А ну раздевайся или получай расчет!“ Никаких тебе белых рабынь. Для них, бля, это такое же ихнее приключение; хотят, чтобы их оттрахал кто-то, кого они считают знаменитостью. А я этим знаменит, чего уж там. И они просто это знают»; — И опять он басисто хохотнул. «Ну а Манди дальше по улице, у нее же на заднице не проштамповано „продано“. И она сидит, бля, ждет, не объявится ли покупатель.

Я один раз купил и не пожалел. Смачно. Я же о том, что мужику делать? Узлом завязать? А вообще, что ты поделываешь, как узнала, что старина Арри трахает чью-то еще жену? В подушку слезы льешь, а?

Не знаю, что на меня нашло — возможно, подействовало, что и у него с Амандой было, — но я сказала: „Нет, трахаю, чьих-то чужих мужей“.

Вот теперь я знаю, что значит „обалдел“. Лицо у него побелело, рот открылся и щека задергалась.

Потом очень тихо он сказал: „Ну, так оттрахай между ними и меня, красотуля“. Потом надолго на меня уставился, и все начало меняться. Хочешь знать остальное? Ну, мы поднялись наверх, и он начал меня раздевать, и клянусь, так, будто я была самое хрупкое, самое бесценное, чего он когда-либо касался. Он был невероятно нежным. Эти громадные лапы казались шелковыми. У него тело гориллы, но это никакого значения не имело. Он взял меня, точно Байрон, и я совсем сошла с ума.

Бог знает, в каком часу я ушла. Он сделал мне омлет — и опять я заметила то же изящество его ручищ. Когда он помог мне надеть пальто, то погладил меня по волосам и сказал: „Да, ты была чудесной. Я бы мог в тебя влюбиться. Тебе же нужно, чтобы кто-то тебя любил“. А потом подпортил все, добавив: „А сколько ты с меня сдерешь за картину? За пан-н-но, как ты ее называешь?“ Я засмеялась и сказала, что сейчас суммы не назову. Чтобы не получилось „за оказанные услуги“. „Сверхпанно, так сказать“, — добавила я, как мне казалось, не без остроумия и снова засмеялась, но его это как будто ранило, и мне стало стыдно.

Вот так. Как ты это восприняла? Двое за один день. Отвратительно, не так ли? Но знаешь, Рут, нынче утром я проснулась, думая о Гарри, о том, сколько раз он возвращался домой и от него разило другими женщинами. Ну и прочие явные свидетельства, которые я научилась распознавать: галстук, завязанный не так, как когда он уходил, волосы, еще влажные после душа, дыхание, намекавшее на зубную щетку, хранящуюся где-то еще.

Было как-то странно думать об этом, и о всем том гневе, который я накопила в себе. И я поймала себя на вопросе: а не испытывал ли Гарри того же, что я с Кевином — мгновения нежности и любви, золотую радость, какую я дать ему была не способна. Но почему не способна, как ты думаешь? А потом я подумала, будь я такой женщиной, как я сейчас, не поступала бы я как Гарри?

Могла бы я любить его — а я его любила! — и все-таки проделать это? Ответа, конечно, нет ц не, будет. Последний шанс потерян.