Уральский следопыт, 1979-01 - Журнал «Уральский следопыт»

Очнулся кузнец, глаза открыл. И сенокосную избушку не узнал. Светло в ней, словно от солнца. А кругом ночь и сквозь щели жердевого настила видно, как в небе звездочки перемигиваются.

А в избушке женщина оказалась. Что за наваждение?… Ничем от заводских женок не отличная. В простом сарафане бордовом. На ногах бареточки красные. Лицо такое миловидное. Волосы под белый платок на голове упрятаны.

Женщина и говорит спокойно так кузнецу:

– Рановато тебе еще, Гаврила, подниматься. Видишь? Питье для тебя варю наговорное. К первой чаше с питьем прикоснешься – враз о боли смертельной очнешься. Если выпьешь ты чашу вторую – почувствуешь силу хмельную…

А когда третью чашу осушишь – любого врага порушишь. Но на третью чашу, Гаврила, ты не надейся. В ней питье особое, редкое. Мне его готовить времени нет. Да и нужным травам цвести, из которых· питье это варят, еще пора не настала.

Женщина ласково так говорит. А кузнец понять не может: на каком же огне питье варит? Ни хворосту, ни костра в избушке не разложено. А воткнут в стену между двух бревнышек большой красный цветок. Он и освещает избушку. Пять лепестков на красном цветке. И каждый лепесток свет льет. Над цветком то ли искорки, то ли розовые пчелки вспыхивают; Женщина над тем. цветком котелочек подвесила и над варевом колдует.

Чудно все это кажется кузнецу. Он и спрашивает:

– Меня-то откуда знаешь, добрая женщина?

– Не торопись с расспросами, Гаврила. Лучше второго питья испей; прямо с пылу, с жару, спасает от недуга и от пожару!

Достала женщина из торбы заплечной чашу хрустальную. Из котелка навару в нее налила и подает Гавриле. Выпил кузнец чашу до дна, и силу в себе ощутил. Сразу на ноги встал. Хвори ушибной как не бывало. Охота кузнецу узнать, что за огонь от того цветка, потянулся к нему – а тот и погас…

Рассмеялась женщина. Смех молодой, звонкий:

– Для человеческих рук пока мой цветок недоступен. Прощай, Гаврила-кузнец. Время-то к ночи подвигается. В саму полночь я с твоим недругом поквитаюсь. Только ты избушку не покидай. На выручку не вздумай бросаться. Крика тоже не подымай. Не твое это дело!

Сказала так-то, и кузнеца покинула. Лесом пошла. А в руке у женщины опять красный цветок расцвел… Путь-дорогу ей освещает. До покосного ложка дошла и платок с головы сняла. Словно зорька там полыхнула!… Волосы под платок не зря были спрятаны – красные они, как маков цвет, на зарево пожара похожи!

Тут только догадался Гаврила, что это сама Огневица в беде его навестила и целебным питьем на ноги поставила. И внезапно про Гнедка вспомнил. Не видать коня. Не иначе, как сама отправила Гнедка к покосу кормиться.

Бросился Гаврила к покосу. И верно, здесь конь. А кругом тишина. Ни один листик не шелохнется. Ни одна травинка с малой хвоинкой не вздрогнут.

И вдруг ослепительный свет горы и тайгу озарил. Посреди моралиного покоса огненный клубок упал, и давай огнем скошенные ряды жечь, сметанные зародчики в пепел и дым превращать

Морала отдельно на телеге спал, Утром обугленный до неузнаваемости труп с остова телеги сняли. У работников-то, которые к лавочнику страдовать нанялись, конфуз за конфузом. Пробудились они на зорьке в шалаше и сами себя застеснялись. На тех, кто со злобой кузнеца метели, портки начисто огнем сняло, а тело не тронуло. Те, кто жалеючи руками махали, – без рубах остались.

И то диво: как только огонь до рядов кузнеца доходил, то сразу и гас. Даже крохотной сенники у Гаврилы не сгорело.

В заводе же другое случилось. В полночь сильный вихрь поднялся. А у лавочника два порядочных зародчика на огороде стояло, возов по восемь каждый. И стало тем вихрем сено подхватывать и на сеновал кузнеца бросать. Прямо пластами да огромными навильниками. Весь сеновал у Гаврилы сеном забило.

И враз у Моралы дом с сараями да конюшнями загорелся. Подряд все строения вспыхнули. Будто кто заранее керосином. облил и поджег…

На дворе у соседа скотина бьется. Ночной сторож на заводе в набат ударил. Поселок разбудил. Люди на пожар побежали. Огонь-то сперва ровненько гудел, как паровичок попыхивал. Потом в рев пришел. Страх, да и только,

Кузнецова женка от шума проснулась. Глянула в окошки, а там красно. Огненными языками пожар-то облизывается. Испугалась кузнецова женка, детишек бросилась будить.

А в избе женщина оказалась… Как сумела зайти? – Двери крючок стережет, и окна в избе закрыты. Женщина тихо так промолвила:

– Не торопись, милая. Детишек зря не булгачь. Спите без опаски! Не коснется вас мой огонь.

Так хорошо и спокойно стало после этих сов, что легла кузнецова женка и уснула. Весь пожар проспала.

Дотла смело огнем лавочкино богатство. Утром с покоса Гаврила приехал. А рядом с его избою пустырь, черное пепелище.

Остальные кыштымские куркули испугались пламенной мести. Гурьбой заявились в заводоуправдение и добровольно сдали билеты, купленные на чужие покосы. Даже деньги назад не затребовали…

Вот так билетная война в Кыштыме и окончилась.

Чугунное семечко

О красоте каслинских девчат по всему Уралу молва летела. В Кыштыме же, наоборот, парни по силе да могучести как на подбор вырастали. Хотя мастеровым людям лодки мастерить не разрешалось, но кыштымцы в гости к соседям по воде добиралисъ. По Травакульеким лабузам долбленки в камышах прятали.

Когда каслинцы чугунным литьем начали мир удивлять, то негласными управителями кыштымских и каслинских заводов Зотовы оказались. Про их волчьи повадки много страшных рассказов в народной памяти осталось. Хотя Зотовы барский особняк в Кыштыме имели, но в каслинский завод тоже часто заглядывали. Прислуга в господском доме сплошь из каслинских девок была набрана. Как в березовый туесок – красная ягодка к ягодке. За особенности речи девок подбирали. Каслинцы каждое слово нараспев выговаривали. Да еще с чудными приставками. Бывало, выйдет мужик на крыльцо и поет хозяйке:

– Марфа! Чай ко-ро-ва-то пи-ла?…

Ну, а женка мастерового ему отвечает:

– Нет-ку-ля, ми-лок. Чай до полд-ня пить ра-но-ва-то.

У женщин да девушек голосочки помягче. Разговор напевный, для господских ушей насладительный. Вот и пристрастились Зотовы девок в свой барский дом увозить.

Ну, а для заводских дел им художники требовались. Мастера по чугунному узорочью.

Зотовские причандалы у проезжего купца крепостного Шитова купили. Вместе с женой и детьми. Мужика степенного, в художестве толк понимающего и не пьющего.

Предстал Шитов перед заводчиком. Тот художника оглядел и спрашивает:

– Как звать, холопская вошь?

Шитов на обидные слова и ухом не повел. Молвил спокойно, с достоинством: Шитов, дескать.

Зотов захохотал:

– Какой ты Шитов! Кто тебя шил? Что-то суровых ниток не видно! А красными Я тебя обеспечу. Купец тебя продал, а я купил. Нарекаю тебя с нонешнего дня