Язык Города - Владимир Колесов

Собственно говоря, логические структуры заложены в самой системе языка, так что нет резкой грани между понятием, образом или движением эмоций в функциональной завершенности отдельного слова. Подобное их единство в различных актах речи и в разных обстоятельствах способно выявить в контексте значение слова. Ценность слова определяется его употреблением. В каждом отдельном слове запас его смысловой прочности увеличивается от столкновения с другими словами, в связи с расширением контекстов, в которых слово может употребляться. Поэт может предчувствовать дальнейшее смысловое развитие слова, потому что воображение опережает утверждение логических связей между вещами и событиями.

Поэты как бы предчувствуют будущий язык науки, а в научно-популярной литературе новая терминология пробивает себе дорогу. Более того, именно такая литература, особенно оригинальная, а не переводная, на каждом новом витке развития науки подготавливает общественное сознание к восприятию новых научных терминов. Так было в петровские времена, в конце XVIII в., повторялось в 40-е, 60-е, 80-е годы XIX в., всколыхнуло нас на рубеже столетий, чуть не утопило в 30-е годы XX в. и совершенно подавило в наши дни, начиная с 60-х годов.

Менялось и отношение к научному термину. Все чаще его заимствуют целиком, не затрудняя себя ни доведением понятия до сознания современников посредством культурного контекста (ментализация), ни калькированием, ни переводом на русский язык.

Именно язык определяет стиль современного мышления. Каждый по мере сил стремится соответствовать такому стилю, но довольно часто делает это с неким перехлестом (чтобы скорее заметили!), с преувеличениями и ненужным снобизмом узкого специалиста. Это-то и вызывает нарекания со стороны людей, незнакомых с набором терминов или тонко чувствующих родной язык, — неуместность употребления иностранных слов там, где лучше использовать русские. Эта проблема — всемирная; почти во всех странах с развитыми литературными языками сегодня предпринимают попытки очистить язык от ненужных варваризмов.

Очистить от иностранных слов, но не от научных терминов. Дело в том, что, в отличие от простых заимствований, научные термины сегодня не являются Иовами только английского, французского, немецко-1,0 или какого-то иного языка. Термины стали интернациональными, почти всегда они имеют латинский или греческий корень, и в этом смысле являются Немирным достоянием. Таков сегодня язык науки, естественное продолжение латыни — средневекового языка науки.

Смешны претензии современных пуристов, желающих возвратиться к описательно-образным русским словам, заменить ими термины латинского происхождения. Такие попытки уже были в нашей истории. В начале XIX в. А. С. Шишков возражал против терминов: моральный, эстетический, эпоха, сцена, гармония, акция, энтузиазм, катастрофа, меланхолия, мифология, религия, рецензия, героизм и др. — «на бред похожий язык». Декабрист П. И. Пестель также предлагал иностранные слова заменить русскими: не армия, а рать; не офицер, а чиновник; не солдат, а ратник; не колонна, а толпник; не дивизия, а воерод; не батальон, а сразин; не линия, а рядобой; не штаб, а управа; не дирекция, а равнение. И только в двух случаях такие замены оказались приемлемыми: вместо деташемент — отряд и вместо штандарт — знамя.

В. И. Даль предлагал заменить слова климат — на погода, пропаганда — на обращение, атмосфера — на мироколица или колоземица, аберрация — на россыпь, абориген — на коренник, авангард—на переды или яртаул (французское на татарское!), автограф — на своеручник, автомат — на самодвиг (живуля, жи-вышь или нечто подобное), резонанс — на отбой, эгоизм — на самотство, адрес — на насылка, гимнастика— на ловкосилие и даже грудобрюшная преграда (термин, действительно, тяжеловатый) — на задорное гусачиха. Понятно, что все такие предложения оказались бесполезными, главным образом потому, что указанные слова уже вошли в разговорную речь городского населения и не нуждались в придуманных русских эквивалентах.

По-видимому, правильнее всего отношение к границам заимствований в разговорной речи сформулировал в конце XIX в. известный историк и библиограф П. И. Бартенев. Он сказал: иностранные слова оттого используют, что автор заимствует мысль у иностранного писателя, «кто ясно сознал свою мысль, тот выскажет ее по-русски».

Пожалуй, только при переводе «Происхождения видов...» Ч. Дарвина впервые признано было нецелесообразным интернациональные научные термины (натуралист, критерии и др.) заменять искусственными русскими новообразованиями. Впоследствии этого принципа придерживались неукоснительно, хотя порой и с некоторыми преувеличениями.

Многие выражения трудно передать по-русски. В одном из своих романов П. Д. Боборыкин, любивший «игру» со словом, рядом употребляет три однозначных выражения, иронизируя над возможностями русской речи в передаче непривычных идиом: «...и подействую на гражданские ч у в с т в а... Это слово нынче каждый гимназист первого класса знает. На русском чистом диалекте это называется цивические мотивы [курсив автора, разрядка моя. — В. К.)». Выражение гражданские чувства вошло в оборот, а заимствование цивические мотивы — нет, поскольку оно прогадывает русскому соответствию.

Общественно-политическая терминология развивалась особенно быстро, и тому имеется много объяснений. Уже в «Карманном словаре иностранных слов» петрашевцев (1846) точно замечено, что латинское слово момент у нас означает не 'минуту', как в западноевропейских языках, а 'мгновение'. Русский момент— стремительней. На первый взгляд, момент как будто соответствует латинскому слову со значением 'толчок, побудительное начало' (от глагола, который обозначал движение). Поэтому в русском языке момент—'исходная точка дальнейшего движения'; в русской публицистике 30-х годов XIX в. это слово употреблялось в значении 'отдельный этап, стадия в развитии', но чаще — 'отдельная сторона явления' (текущий момент, в настоящий момент). «Вы мастер резюмировать данный момент эпохи, говоря по-русски»,— сообщает И. С. Тургенев о своем знакомстве с этим значением «русского» слова.

Диктатура — в фельетонах Ф. В. Булгарина это просто 'диктовка' (в современном значении 'диктатура' употреблялось слово диктаторство). В середине XIX в. латинское слово через посредство немецкого или французского языка полностью вытесняет полурусского облика слово диктаторство и становится единственным термином с определенным политическим значением. Диктант и диктат навсегда разошлись.

Слово идеология, попавшее к нам из западноевропейских языков, поначалу (в конце XVIII в.) обозначало 'науку об идеях', а с начала XIX в. сузилось в значении до 'части метафизики, рассуждающей об

идеях' (так идеологию понимал и А. И. Герцен). Лишь в марксистской литературе 80-х годов слово, еще больше сузив значение, стало обозначать систему взглядов определенной социальной группы, класса, партии или общества в целом (сегодня значение еще уже: 'система политических взглядов').

Прогресс — в 30 — 60-х годах XIX в. (начиная с публицистики В. Г. Белинского) полный синоним русскому слову движение; такой перевод все же лучше, чем неуклюжий перевод А. Н. Радищева (шествие) или известное с 1600 г. латинское слово progressas 'успех'. После реформ 60-х годов слово, некоторое время запрещенное, часто заменяется русским словом развитие; 'развитие' и стало основным значением слова прогресс, в том числе и в бытовой речи. Прогресс понимается как развитие заложенных в основе явления черт; термин прогресс появляется (и уже остается) лишь после революций начала XX в.

Слово реакция (от французского слова r?action) у Радищева имеет точную кальку отдействие; в словарике иностранных слов 1837 г. дано поточнее — противодействие (у Даля уже современная форма противодействие). С 60-х годов XIX в. существует уже термин реакция 'возвращение к устарелому порядку вещей'.

Тенденция — слово, которое также постоянно изменяло свой облик в русских заменах в зависимости от того, что именно современники думали о «тенденциях»: либо опять-таки шествие, либо направление такого шествия, либо, наконец, течение. В конце концов восходящий к латинскому корню термин получил свое современное значение.

Таким образом, видно, что термины из разных европейских языков, сохранившие латинские корни, проникали в нашу речь через публицистику постепенно, в зависимости от политических условий. В момент заимствования они оказывались словами, достаточно широкими по значению (и потому, конечно же, не были еще терминами), а по этой причине бесконечно варьировались и по форме и по значению. Вариативность их русских «заместителей» препятствовала точному уяснению терминов. Что хорошо для публицистики, для эзопова языка печати, то науке противопоказано. И вот, наполнившись смыслом русских слов» своих «заместителей», так или иначе вовлеченных в орбиту его бытования в публицистических текстах, термин становится русским словом, попутно сузив значение. Он уже без помех входит в наш лексикон. Слова диктатура, идеология, прогресс, реакция, тенденция сегодня понятны всем.