Язык Города - Владимир Колесов

Попутно происходило и глубинно осознаваемое развитие самого языка. Семантически (т. е. с точки зрения значения и значимости слова) он усложнялся, представляя каждое слово в непременной связи с остальными словами языка. Усложнялась внутренняя системность языка. Каждый класс (или «партия» языка) давал общерусскому слову непременно свое, только ему присущее и им признаваемое значение. Медленный процесс накопления нового семантического качества самых употребительных слов в конце концов завершался либо изничтожением слова, либо расширением его смысловой перспективы. Иногда ведь и обращение к иностранному слову показывает только то. что в собственном — русском — слове мешанина социальных симпатий достигла критического предела и слово оказалось семантически опустошенным (по причине несогласий в том, что можно было бы признать «равнодействующей» его смысла).

Одновременно продолжалась демократизация городской речи, становление ее особенностей. От высоких славянизмов и возвышенных варваризмов все ближе к разговорной речи низов спускается просторечие. Были и «тупики» развития, не без того (речь мещан или городского «дна»), но подобные «тупики» тоже направляли процесс усреднения норм городской речи: ни слишком высокая крайность, ни слишком подлая крайность. В качестве «золотой середины» (при опоре на живую речь деревни) осознавалась речь интеллигенции и тех слоев городского общества, которые в своих речевых симпатиях примыкали к ней.

Вынужденная специализация словесных форм по социальным признакам постепенно оборачивалась и другой своей стороной. Множественность жаргонов как признак социального расслоения общества сменилась множественностью функций общего для всех литературного языка, а функциональные стили определялись уже не местом в социальной иерархии (остаток феодального общества), а отношением к трудовому процессу, социально престижным его формам. Это и обусловило перенесение внимания с одних форм городской речи на другие.

Только в столице в XIX в. могли сложиться условия для образования койне — той самой усредненной нормы городской речи, которая легла в основу нового литературного языка. «Городской языковой быт» в Петербурге складывался в противоречиях. Столкновение русских говоров, вынесенных из разных мест России, с иностранными языками сопровождало столкновение различных культур.

Социальная дифференциация сопровождалась своего рода «двуязычием», представители каждой группы свободно владели различными социальными жаргонами (как говорили тогда — диалектами). Это создавало неустойчивость границ между жаргонами, между книжно-славянским и разговорно-русским, между высоким и просторечным и т. д. На разных уровнях человеческой деятельности возникала напряженность отношений, временами — полная отстраненность от других социальных групп и их «языков».

Должно было возникнуть стремление к нейтрализации особенно резких противоположностей. Не соглашаясь на взаимные уступки, представители разных групп могли сходиться на нейтральной почве. Чаще всего таким «третьим» независимым типом речи оказывалось городское просторечие, и поиски экспрессивных средств приводили к заимствованиям из воровского арго, из мещанской речи, позже — непосредственно из народной речи низов. Такое примирение на основе социально ущербного казалось приемлемым, поскольку не имело, как казалось, никаких претензий относительно особой своей важности, не боролось за престиж литературности. Слишком незначительным казался этот источник, и это было ошибкой.

Усиление классовой борьбы также сопровождалось намеренной ориентацией на речевые особенности вполне определенных социальных групп. Развитие возможно только в борьбе, и столкновение социально престижных вариантов обогащало русский язык новыми значениями и формами, оригинальными оборотами речи. Развитие языка в конце XIX в. виделось лишь в одном направлении: в последовательном соединении уже раздробленных особенностей речи. «Разрозненность сословий и чиновная иерархия, — одним из первых заметил Д. И. Писарев, — перепутали все наши понятия и исказили наш разговорный язык... Известно, что неправильное употребление слов ведет за собою ошибки в области мысли и потом в практической жизни».

В условиях «казенного города» письменная речь престижнее устной. Ораторские приемы и художественные средства «культурной» речи также сказались на форме происходящих в языке изменений. Прежде важный для общения диалог (довольствовался репликами при упрощенном синтаксисе и произношении) сменился монологом, а это также потребовало усложнения языка.

Таким образом, из двух основных функций всякого языка— речемыслительной и коммуникативной— функция общения выходит на первый план и с этого времени определяет все направления в развитии языка. Остальные функции становятся зависимыми от коммуникативной. Мировоззренче-с к а я функция языка отчасти утратила :вое значение, поскольку ослабла в развитии речемыслительная его функция. Столь же бледной выглядит теперь и эстетическая функция: общий уровень художественности неуклонно понижается даже в беллетристике. Ослабление контактоустанавливающей функции языка привело к тому, что до сих пор у нас так и не выявилось приемлемых для всех групп населения форм обращения или слов приветствия. Сошла на нет и метаязыковая функция языка, которая призвана средствами естественного языка объяснять смысл языковых форм. С одной стороны, это приводит ко многим недоразумениям в процессе той же «коммуникации» (например, каждый по-своему толкует смысл слова гласность, но нет общепринятых формул решения подобных спорных вопросов); с другой же — лингвисты вынуждены прибегать к метаязыкам науки, чтобы сложными формулами объяснить простейшие факты родного языка. Словом, и функций много, и проблем. Необходимое создание общего средства коммуникации досталось нам дорогой ценой. Оказалось, чего-то лишились...

И только в одном преуспел современный язык — он дал нам прекрасное коммуникативное средство — единый для всех литературный язык. Норму.

В любом развитом языке городские жаргоны, сливаясь, поначалу порождают сленг — просторечие низов. Этот процесс знаменует конец старых жаргонов. Однако лишь при благоприятных условиях на основе сленга начинает развиваться городское просторечие, которое охватывает максимально большое количество городских жителей.

Просторечие — не просто «снижение литературного языка» в обиходной речи, как иногда полагают. В этом случае возникает разговорная речь, т. е. устный вариант литературного языка, обычно в речи интеллигенции. Просторечие же органически вырастает из смешения самых разных источников городской речи. Это новое качество сленга, развитие его до общепринятых образцов. Формы, слова одно за другим входят в такую образцовую речь, и возникает городское койне—тоже своего рода норма, но не писаная, а обычная. Не закон, а обычай правит просторечием. Хотя просторечие существует только в устной форме, но оно оказывается важным компонентом и в дальнейшем развитии русского языка, и в начавшемся отборе новых литературных норм. Разговорная речь исходит из литературных норм, просторечие же опирается на народную речь, обычную речь простых людей-Просторечие до поры автономно от нормы, а разговорная речь от нее зависит. Разговорная речь общая в любом городе, просторечие же различается по городам теми или иными особенностями (прежде всего— произношением). В разговорной речи много колебаний и вариантов, просторечие же в данном городе стабильно; более того, оно настолько устойчиво, что со временем может дать начало новой норме, которая при удачном стечении обстоятельств может стать нормой литературной. Такое просторечие и развивалось в Петербурге с конца XIX в. 

СТАРОМОСКОВСКАЯ РЕЧЬ

Петербург прихожая, Москва девичья...

А. С. Пушкин

Однако и московская городская речь, тоже койне, в начале XIX в. стала образцом для писателей, на ее основе создавался литературный язык. За несколько столетий столица Русского государства создала свой тип койне, со своими особенностями.

Заимствованиями из других языков богата и московская речь, однако... Заимствовались в основном слова бытового характера, и притом через посредство устной речи. Обкатанные в произношении, такие слова попадали в литературный язык уже в их русском виде, Не так, как они произносились в греческом языке: па-Рус, а не фарос; огурец, а не агурк-ион; Чурила, а не Кирилл. Греческих, а затем и тюркских заимствований много, а слов, заимствованных с Запада, нет совсем (кроме древнейших, еще древнеславянских).

Произношение в Москве — компромисс между севернорусским и южнорусским,с некоторыми особенно-стями так называемого среднерусского наречия. Феодальная раздробленность эпохи средневековья привела к разделению древнерусского языка на многие говоры и диалекты. Историческое значение Москвы заключалось в создании общерусского варианта языка. Положение, следовательно, складывалось то же, что и в Петербурге начала XIX в. Петербургу предстояло собрать воедино социальные диалекты (жаргоны). Москва то же самое, но на два века раньше сделала с диалектами территориальными. Времена изменялись, материал для построения новых норм языка оказывался иным, но задача стояла все та же: из множества типов местной речи — наследия раздробленности державы — создать общерусскую норму.