Язык Города - Владимир Колесов

С течением времени иные словечки могут проникнуть и в разговорную речь, как пришли к нам в начале века разнузданный, прогорел, ошибаться, охмурять, завсегдатай. Вот словечки и поновее, рождены в 50-е годы, но уже слышны не столь часто: ляп, очкарик, слабак, хохма. Особенно быстро изнашивается образ, представленный в сочетании логически несоединимых слов: выпасть в осадок, шлангом прикинулся, идея клюнула — случайность смысловой связи не задеР' живает внимания на значении выражения, в нем кет ничего, кроме образа. Любой предмет получает свое символическое имя, которое претерпевает неизбежную эволюцию. Ср.: чинарь — чинарик—бычок — хабарик— хапчик — хапец—все это 'окурок'. Обратим внимание на признаки, выдающие устноречевое происхождение новых вариантов: хабарик в «ласкательной» форме дает хапчик — с оглушением звонкого б; но при новом суффиксе, уже допускающем возвращение звонкого звука, этого не происходит (не хабец, а хапец).

В основе словотворчества неизменно лежит глагол. Всякое действие также передается синонимами разного происхождения: 'спать' — падать, отрубаться, ломаться, отвалиться.

Развитие значения в слове или идиоме происходит стремительно: не опишешь этот процесс. Например, 'протекция' — рука, лапа, волосатость; формула, которую можно расшифровать: «у него там рука», «нет, не рука, а просто лапа», «лапа не простая, а волосатая (силы больше)», «волосатая лапа, следовательно, и сила ее в волосатости». В подобном движении мысли не возникает переносных значений слова, перед нами обычное ироническое переосмысление известного оборота путем подстановки стилистически сниженного слова (рука-^лапа), что уже само по себе выражает отношение к соответствующему деянию; по сравнению с рукой, лапа — волосата (раз уж руку заменили лапой, должны проявиться и типичные ее признаки), и чем больше волосатость (признак становится вещью), тем лучше — отсюда перенос признака посредством эллипсиса (опускается определяемое слово лапа, не в лапе дело).

Он роет — далеко от смысла народного выражения (в говорах роет значит 'бросает,кидает'), но все-таки каждому русскому понятно. Хорошо роет заключает уже изменившийся смысл — 'работает здорово'; характеристика 'хорошо' постоянно присутствует в подтексте. От конкретного действия, выраженного общерусским словом с конкретным значением, мысль моментально пробегает весь путь возможных причинно-следственных связей (которые могут выразиться в значении слова или сочетании данных слов) и замирает в отдалении, уже никак не связанная с исходным значением слова. Тем самым основное значение слова как бы выворачивается наизнанку, достигает пределов возможных смысловых переходов.

Условное искажение слов, заимствование из дру. гих языков, переосмысление слов родного языка с помощью смысловых сдвигов или непривычных словообразовательных моделей — все эти способы переина-чивания слов традиционны для любого языка, когда молодежь «творит новое», подчас и не предполагая, что все это новое «уже было».

Однако наряду с ошибками и увлечениями молодежная речь обеспечивает поступление новых образных средств в литературный язык. Разумеется, если говорить о серьезных опытах, если оставить в стороне пошлость и грубость, попавшие в молодежную речь извне (типа Заткнись!; Рубанем!; До лампочки!..). 

ЯЗЫК НАУКИ

— Как такие слова называются, которые непонятны? — скромно спросил Копенкин. — Тернии иль нет?

— Термины, — кратко ответил Дванов.

А. Платонов

Новая социальная сила, наука довольно скоро обзавелась своим собственным «языком», языком в том самом узком смысле, как понимает его большинство людей — словами-терминами.

Поначалу развитие научной терминологии ничем не грозило русскому языку. Даже термины тогда назывались еще номенклатурой 'росписью имен', т.е. перечнем слов науки. Направление в терминотворчестве, заданное науке М. В. Ломоносовым, казалось вполне приемлемым и не нарушало правил, действовавших в русском языке. Ломоносов предложил не заимствовать термины, а создавать их на основе русского корнеслова, используя по возможности высокие славянизмы, уже развившие отвлеченные значения. Обратимся, например, к философской терминологии. Никто и не подумает, что такие бесконечно абстрактные по значению слова, как сущность, количество, качество, вещь, образ, отношение, «действуют» у нас не менее тысячи лет. Они появились в результате осмысления (ментализации) эквивалентных греческих терминов, проведенного с помощью славянских корней, но поначалу обязательно в соответствующем контексте, из которого смысл каждого нового слова легко усваивался.

Примерно то же предложил и Ломоносов. Научный термин следует переосмыслить с помощью родного языка и тем самым ввести его в языковое сознание как слово собственного языка. Тогда это будет не просто термин, но слово русского языка, что повысит и ценность самого термина — он ведь войдет в систему языка. Земная ось, равновесие тел, удельный вес, опыт, движение, явление, частица — термины, введенные Ломоносовым. Внутренний образ слов настолько богат, что и термин приобретает множество значений. Все глубже познание материи, но слово частица по-прежнему «при деле»: элементарные частицы. Опорные термины точных наук в основе являются русскими, но четко соотносятся с латинскими: точка, но линия (а не черта); круг, но квадрат; тело, но корпус и т. д. Точка, круг, тело — точки отсчета, коренныг славянские образы мира, на них и «накладываются», обогащая мысль, интернациональные линия, квадрат, корпус и др. Русскому слову отделенный во времена Ломоносова пришел на смену славянизм отвлеченный, а с начала XIX в. — более точный термин абстрактный (латинизм). Такова же история определений относительный, положительный, определенный и др. Слишком яркий словесный образ должен уступить место точному термину — и Ломоносов заменяет окоём — горизонтом, крайнего — периферией и т.д. Латинское слово terminus 'предел, граница' точно определяет понятие той или иной науки. Предельный момент в значении.

Развитие русской терминологии пошло было по этому пути, хотя и в несколько облегченном варианте. Термины науки калькировали, т. е. переводили на морфологический состав русского слова, уподобляя иностранное слово русскому, приводя его к привычной форме.

Затем было обнаружено, что и сами русские суффиксы обладают свойством придавать любому слову, усиленному ими, значение отвлеченности, т. е. способны порождать «термины», которые, может быть, пока еще никаких научных понятий не выражают, но являются, так сказать, потенциальными понятиями. Скажем, белизна или белость — слова более отвлеченного значения, нежели однокоренные белый или даже бель. Суффикс книжного происхождения -ость особенно полюбился поэтам на рубеже XIX и XX вв. В своих «поэзах» они образовали бесконечное число «терминов» типа безбрежность, весомость, запредель-ность, напевность и даже кошмарность или пьяность. Они же возвели в ранг множественности образования, которые в русском языке употреблялись только в форме единственного числа (тусклости, мимолетности, минутности, едкости, невыразимости, юркости...) и тем самым как бы лишили такие существительные признака отвлеченности, конкретизировали их. Тяготение к приставке без- (безвыходность, безгласность, безбрежность...) еще больше сближает тексты поэтов того времени с языком современной науки, для которого тоже характерно попарное противопоставление по принципу различения признака: гласность — безгласность. Так. через поэтическую речь русские слова вместо прежней отвлеченной многозначности получали терминологически важные свойства: отвлеченность значения (употребление формы множественного числа исключается), привативность противопоставления (позволяет выделить важнейший различительный признак) и точность выражения (при отсутствии многозначности, всегда связанной с образным пониманием предмета или признака).

Собственно говоря, логические структуры заложены в самой системе языка, так что нет резкой грани между понятием, образом или движением эмоций в функциональной завершенности отдельного слова. Подобное их единство в различных актах речи и в разных обстоятельствах способно выявить в контексте значение слова. Ценность слова определяется его употреблением. В каждом отдельном слове запас его смысловой прочности увеличивается от столкновения с другими словами, в связи с расширением контекстов, в которых слово может употребляться. Поэт может предчувствовать дальнейшее смысловое развитие слова, потому что воображение опережает утверждение логических связей между вещами и событиями.

Поэты как бы предчувствуют будущий язык науки, а в научно-популярной литературе новая терминология пробивает себе дорогу. Более того, именно такая литература, особенно оригинальная, а не переводная, на каждом новом витке развития науки подготавливает общественное сознание к восприятию новых научных терминов. Так было в петровские времена, в конце XVIII в., повторялось в 40-е, 60-е, 80-е годы XIX в., всколыхнуло нас на рубеже столетий, чуть не утопило в 30-е годы XX в. и совершенно подавило в наши дни, начиная с 60-х годов.