Из семилетней войны - Юзеф Крашевский

Король покатился от смеху и взялся за бока.

— О, какой он чудной, этот Дитрих, какой оригинал!

Художник успел уже скромно отретироваться и спрятался за других.

Впереди стоял знаменитый художник Гамильтон, владевший гораздо лучше кистью, чем языком; к тому же он был всегда рассеянным.

— Ну, господин Гамильтон, что вы на это скажете? — спросил король.

Англичанин закачал головой, подложил одну руку под локоть, а на другую оперся бородой.

— Не знаю, ваше величество, — ответил он подумав; — может быть, это Соломон и Семирамида, а может быть, Нин и королева Савва!! Все может быть…

Король разразился гомерическим смехом от этого заключения; другие тоже захохотали в кулак. Англичанин сообразил, что он ошибся, и решился поправить свою ошибку с самым серьезным видом.

— Виноват, может быть, это Нин и Соломон или Семирамида и Савва.

Все еще сильнее расхохотались, Гамильтон нахмурился и отступил назад. Настало общее молчание.

Август в отчаянии взглянул на собравшихся.

— Господа, — сказал он, — вы все умные мужи, и не может? быть, чтобы ни один из вас не мог высказать своего мнения о картине. Но я вас прошу о том, господа, вы меня этим очень обяжете.

Профессор Липперт покачал головой.

— Ваше величество, — сказал он, — эта картина приобретена у Танара?

— Да, — ответил король, — и мы имели с ней немало хлопот; если б не этот честный каноник Креспи, которому нужно послать за это фарфоровый горшок для цветов, — если бы не он, я не; обладал бы этой картиной. Все ценят ее очень дорого; мало того, что за нее спросили 10.000 осуди, которые удалось перевести на 3000 дукатов золотом, но молодой маркиз де Танара запротестовал против продажи этой родовой драгоценности: он не хотел с ней расставаться, и каноник Креспи должен был хлопотать о привилегии у папы… Академия Клементини в Болоньи засвидетельствовала оригинал этой картины. Но что вы скажете, профессор?..

— Род Танара должен был иметь традицию; ведь эта картина для них была писана! Академики Клементини должны были упомянуть в свидетельстве о содержании этой картины.

— Вы правы! — живо воскликнул король. — Традиция говорит о Соломоне, свидетельство — о Соломоне, но есть сомнение…

Все снова обратили взор на картину и точно онемели. Брюль поклонился.

— Ваше величество, — отозвался он, — здесь между нами нет лучшего знатока, как ваше величество, а потому ваше решение должно быть последним словом.

Король покачал головой и, лукаво улыбаясь, тихо сказал:

— Я не скажу!

Положение художников сделалось крайне затруднительным.

Ловкость, которая характеризовала Брюля, помогла ему отгадать мнение короля. Его молчание доказывало в пользу Нина и Семирамиды.

— Ваше величество, — воскликнул он после некоторого размышления, — если вы позволите мне высказать свое мнение…

— Говори, прошу! — заторопил король.

— Я предполагаю, что и Танар помнит и академики не ошиблись, что это Нин и Семирамида.

Все глядели на министра, удивляясь его смелости. Король просиял и всплеснул руками.

— И я того же мнения! — подтвердил он наконец.

Между присутствующими послышался шепот, все соглашались, что это Нин и Семирамида, и доказывали, что художник не мог изобразить в этой женщине Савву. Только насмешник Дитрих, который умел подражать всем художникам и не создал своего ничего, как-то странно улыбался и прятался в угол.

Профессор Липперт выступил с подтверждением мнения Гейнекена, а Менге — с характеристикой.

Успокоенный король сел в кресло; он был совершенно доволен собою.

— Господин директор Гейнекен, — сказал он, — в виду этого, прошу вас переменить название в каталоге и поставить вместо Соломона и Саввы — Нин и Семирамида… понимаете? Благодаря Богу, этот важный вопрос окончательно решен: благодарю вас, господа.

И Август любезно простился с учеными жестом руки.

Все по очереди, начиная со старших, низко поклонились его величеству и попятились к дверям, за которыми наконец каждый из них свободно вздохнул.

Дитрих дерзко окинул взглядом всех своих товарищей, поклонился им и первый сбежал по лестнице…

VII

Симонис не скоро в этот день выбрался из дворца Брюля: он был приглашен на обед к столу дворян и секретарей, при котором присутствовал придворный маршал. Обед был великолепный, вина изысканные и расположение духа — самое лучшее; после обеда молодежь вышла в сад; Макс мог бы вполне быть доволен, если бы не одно обстоятельство. К обеду он сел рядом с Блюмли; по другой стороне стола поместился какой-то молодой человек, который не сводил с него глаз и почти нахально навязался к нему на знакомство. Симонису это показалось подозрительным, так как он ничем не мог себе объяснить причины, почему этот молодой человек к нему приставал. Блюмли сообщил ему, что это поляк, сын зажиточных родителей, которые почти насильно определили его ко двору Брюля. Министр был обязан отцу этого молодого человека еще с тех пор, когда он хлопотал о причислении себя к польскому дворянству и присоединении к фамилии Отешинских; тогда он взял этого молодого человека к себе в Дрезден.

Здесь все знали Ксаверия Масловского; а таких, как он, было очень много при дворе; его прозвали просто "полячком". Он прибыл в Саксонию с бритой головой, при сабле, в кунтуше и жупане, но так как при дворе Брюля одевались по-европейски, то и он должен был одеться в тот костюм, какой носили все остальные. Таково было приказание пана стольника, отца Масловского. Ксаверий играл довольно странную роль при дворе. Он ни к кому не относился с особенным уважением, задирал нос, шутил над всеми, и хотя по-французски говорил не лучше испанской коровы, а по-немецки — как овца, но никого не оставлял без своих замечаний. Страна эта казалась ему какой-то особенной, люди — смешными, отношения — странными; так что, смотря с своей "шляхетской" точки зрения, он только пожимал плечами и усмехался.

Блюмли не любил Масловского и боялся его, так как он был дерзок, нахален, смел и всем становился поперек дороги; Блюмли тотчас предупредил Симониса, с кем он имеет дело, чтобы тот остерегался его, потому что Масловский без причины ни к кому не придирался.

Симонис старался вежливо отделаться от своего соседа, предполагая, что своей холодностью он заставит поляка оставить его в покое. Но это оказалось не так легко. Масловский не отходил от него ни на шаг, и когда они перешли в сад, а Блюмли отошел немного в сторону, Масловский схватил Симониса под руку, точно своего друга. На этот раз Симонис попробовал обезоружить его навязчивость чрезвычайной любезностью, а потому перестал избегать его.

Масловский был высокого роста блондин, с маленьким горбатым носом, с глазами навыкате и выпяченными губами. На верхней губе пробивались маленькие светлые усы, которые он любил покручивать.

— Ну, как вам, милостивый государь, — обратился он к Максу в саду, — нравится эта немецкая страна?

— Да, очень, — ответил Симонис.

— Очень? Ну, а я должен вам признаться, что мне она не особенно нравится. Ведь мы оба республиканцы, а здесь совершенно иное; дворян и не видно: только одни лакеи да чиновники. Кроме того, здесь все лютеране, — продолжал он после некоторого молчания, — в католическом костеле запрещено вешать колокола, как это делается у нас.

При этом он расхохотался, выставляя свои белые зубы.

— Но зато здесь девушки красивы, — прибавил он.

Переход на женщин успокоил немного Симониса. Разговор о них не представлял никакой опасности. Симонис вздохнул свободнее, точно с него свалилась тяжесть.

— Я здесь почти никого не видел, — ответил он.

— Ну, ну! — прервал его Масловский. — Вы однако даром не теряете времени. Ведь вы знакомы с первой здешней красавицей и чуть ли не каждый день видитесь с ней.

— Я? С кем? — удивленно спросил Симонис.

— А молодая баронесса Ностиц, которая состоит фрейлиной при королеве? Кроме того, вы наверное познакомились уже с нашей графиней.

Ироническая улыбка Масловского не понравилась Симонису.

— Графиня славная женщина, — продолжал он, — и когда принарядится ничего себе. Что касается Пепиты, то если б на ней не было даже листика праматери Евы, она была бы прекрасна как ангел! Я положительно завидую вам, что вы встречаетесь с ней у ее тетеньки…

— Но откуда вы это знаете? — спросил Симонис.

— Я, видите ли, здесь ничем не занят… отец отдал меня сюда для полировки и, как видите, я полируюсь… Присматриваюсь, слежу и иронизирую. Да и что мне делать? А это ничегонеделание может довести до всего. Я знаю здесь всех красивых девушек, а Пепиту, хотя она и немка, признаюсь, даже обожаю. Если б она не была такая дикая, то я ее научил бы говорить по-польски.

Симонис улыбнулся.