Из семилетней войны - Юзеф Крашевский

Фукс с любопытством посмотрела на молодого человека, окинув его взглядом с головы до ног, и дала обещание исполнить в точности приказание "графа". Масловский, так же как и все остальные зажиточные поляки, получил этот титул от Фукс; этим титулом его величали носильщики, которым он щедро платил, даже купцы, у которых он брал в кредит.

Квартира Масловского не отличалась роскошью и, в противоположность саксонским квартирам, содержавшимся в строгом порядке, казалась тем, что саксонцы привыкли называть "польский вертеп". Господствующий здесь беспорядок стоил, пожалуй, вдвое дороже, чем в другом месте самая строгая аккуратность, но желание хозяина было таково, что Фукс не смела заводить никаких реформ, так как Масловский сердился за это.

Среди порядочной мебели под одним стулом стояли сапоги, на другом висело платье, на третьем — полотенце; медный таз стоял на столе среди бумаг, а свеча подле тарелок с фруктами; на стенах висели красивые и не красивые вещи; на диване лежала белая подушка, а на постели — какой-то деревянный ящик.

— Извините, дорогой кавалер, — начал, входя, Масловский.

— Бога ради, не называйте меня по фамилии! — воскликнул швейцарец.

— Да, это верно… Но как же вас называть?.. По имени?

— Ни даже по имени.

— Ну, назовите себя чем хотите.

— Называйте меня итальянцем.

— Террини; я знал одного такого, который назывался этим именем, а потому это будет для меня самое удобное! — воскликнул Масловский. — Итак, синьор Террини, извините за беспорядок. Немцы смеются над этим, но они не могут понять, что я шляхтич, не хочу быть рабом моих вещей и мучиться из-за них… Черт с ними со всеми! Каждая вещь должна там лежать, где я ее положу, а не там, где требует какой-то глупый порядок… Несмотря на это, вам будет здесь удобно; у меня можно все… Хоть ноги положить на стол, если вам это нравится; у меня все допускается… Мой лозунг свобода!

Масловский ввел его во вторую комнату, где стояла постель.

— Вы мой гость, а потому я сниму ящик и уступлю вам мою кровать, а сам буду спать на диване. Если вы устали, то снимайте с себя всю эту ненужную одежду и ложитесь спать, а я сам себя устрою… Обо мне не беспокойтесь.

Однако Симонис далек был от этой мысли, и он только пожал руку Ксаверия в знак признательности.

— Но завтра?.. Что будет завтра?..

— Завтра я пойду на службу, — ответил Масловский; — из-за того одного, чтобы не возбудить подозрения, я должен пойти. Фукс я скажу, что у меня никого нет, и она должна поверить, иначе я устрою ей головомойку. Вы запретесь на ключ и будете сидеть здесь, как у Бога за пазухой.

— Ну, а как узнают?

— Каким образом могут узнать?

— Кто ж может предвидеть?..

— Да этого быть не может.

— Во всяком случае, если…

— В таком случае… Видите это окно в спальне?.. Оно выходит в сад, а оттуда на Эльбу. Для этой цели я оставлю две простыни и вы спуститесь по ним вниз. Мне говорили, что этот способ часто употреблял ваш соотечественник Блюмли, всякий раз, когда Брюль заставал его невпопад у Мины и, говорят, он приобрел такой навык, что это ему не стоит ни малейшего труда.

Масловский рассмеялся и начал раздеваться.

— Ну, идите спать, кавалер де Симонис, — у меня нечего бояться. Я вас уже из-за того стал бы защищать, что вы способствуете войне между немцами! О если б я дождался этой войны между ними, вот бы потешился!.. Спокойной ночи, ложитесь, я вас буду охранять!.. Доброй ночи!

IX

Если бы кто, после долгого отсутствия, приехал в прежде спокойный Дрезден в последних числах августа месяца, то наверное не узнал бы его. Не только на главных улицах города, но даже в самых отдаленных закоулках заметно было необыкновенное оживление; некоторые злорадно улыбались, другие, видимо, были убиты горем.

Толпы мещан собирались в различных местах и шептались; а завидев военных и чиновников — разбегались мгновенно врассыпную. При малейшем шуме головы любопытных высовывались и из окон домов выглядывали чепчики и колпаки; время от времени из дворца выезжали конногвардейцы и тяжелой рысью устремлялись к Пирнейскому предместью и там исчезали из вида. У дворца Брюля было большое движение. У подъезда стояло много носилок; экипажи то отъезжали, то подъезжали; курьеры без шляп бегали из одного дворца в другой; в особенности суетились женщины.

Графиня Брюль сидела у королевы, министр — у короля; в его зале с нетерпением дожидались аудиенции множество сановников. У всех лица были серьезные, нахмуренные, Генике ходил с опущенной головой. Глобич и Штаммер ссорились между собой, вносили и выносили кипы каких-то бумаг. Генералы приезжали осведомляться и уезжали обратно. Время от времени через мост из Нового города мчался курьер прямо ко дворцу Брюля, и быстро вынимая из своего мешка письма, отдавал их внизу, откуда они переходили из рук в руки в залу, где Глобич без всякой церемонии распечатывал их; прислуга бегала, как оглашенная. Нигде в этот день не было порядка; распоряжались все, кто хотел. Слушая одних, забывали приказания других; суматоха и отчаяние овладели всеми, не исключая даже мальчишек.

Среди этих суетящихся людей Масловский расхаживал, заложив руки в карманы, и с серьезным на вид лицом насмешливо прислушивался и присматривался; видно было, что это его чрезвычайно забавляло.

Однако он не высказывал своего чувства даже товарищам и как бы сокрушался.

К числу людей, дожидавшихся Брюля, присоединился еще генерал Рутовский. Он раздвинул толпу и, не обращая ни на кого внимания, спросил у первого лакея, дома ли министр. Получив отрицательный ответ, он сделал нетерпеливое движение; не дожидаясь доклада о нем, он сам открыл дверь кабинета, сел в кресло у стола и опустил голову на руки.

— Послушай, — обратился он к одному из камердинеров, — как только министр вернется, сейчас доложи ему, что я его жду.

Но министр не являлся, определенное время для приемов уже не соблюдалось, и никто не знал, когда что начнется и когда кончится. Младшая прислуга пользовалась этим счастливым для них стечением обстоятельств, осушала по углам бутылки и расхватывала оставленные без надзора лакомства. Никто за этим теперь не следил.

Но вдруг среди этого шума и гама сразу водворилась тишина; вслед затем поднялся еще больший шум. Кто кричал: "Его светлость"! а кто и прямо: "Брюль"!

Действительно, министр выходил из носилок; ничего не замечая и не обращая внимания на окружающих, он побежал по лестнице. Он был зол, бледен и казался состарившимся; у одного рукава висела оборванная кружевная манжетка, парик тоже был в беспорядке.

Только вошедши в залу, он мельком взглянул на присутствующих и, будто не заметив никого, прошел прямо в кабинет, где ожидал Рутовский.

Вслед за ним вошли граф Лосе, канцлер Штаммер и президент консистории Глобич; все они назывались вице-королями… На их лицах виден был испуг; Лосе держал бумаги в руках, которые до такой степени дрожали, что бумаги падали на землю.

Через минуту вошел еще один из сановников, генерал адъютант, барон фон Шперкен. Лица всех этих господ были то белые как полотно, то желтые как воск, то красные как пион; у барона фон Шперкена кровь чуть не брызгала из глаз; Рутовский, серьезный и грустный, старался сохранить спокойствие.

Брюль остановился посреди комнаты и глубоко вздохнул.

— Генерал, — обратился он к Шперкену, — ради Бога, прикажите, чтобы к королю никого не допускали; в особенности военных.

— Ну, разумеется… Непременно, будьте спокойны, — ответил Шперкен.

Брюль рассеянно обвел взглядом стены кабинета, чтоб выиграть время и овладеть собою; вскоре ему это удалось.

— Это неслыханная вещь, исключительная, непонятная, даже невозможная, идущая в разрез всяким законам!.. Вы слыхали, господа?

Рутовский поднял голову.

— Да, это подтверждается каждую минуту курьерами, — продолжал Брюль, силясь сохранить спокойствие, — теперь в этом нет сомнения. Король Фридрих проигнорировал международное право и, не объявив нам войны и не имея даже малейшего повода к вторжению, вступает в Саксонию с тремя корпусами войск. Это вернейшие сведения, только что полученные из Берлина. У него сорок тысяч войск. Князь Фердинанд Брауншвейгский вступил уже в княжество Магдебургское, а квартирмейстер и передовая стража направляются к Дрездену через Лейпциг, Берн, Хемниц, Фрейбург и Диппельсвальд. Король лично командует отборными солдатами и идет по левому берегу Эльбы через Виттенберг, Таргау, Мейссен и, вероятно, через Кессельдорф. Князь Беверн из Франкфурта на Одере ждет через Эльстервардэ, Будзишин, Штольпен и Ломен; он направляется к окрестностям Пирны.

Рутовский вскочил и схватился за голову.

— А мы против этих трех корпусов едва ли можем выстоять.

— Тридцать тысяч солдат! Лучших солдат! — прервал его Брюль, схватив бумагу со стола. — Вот перечень. Тридцать тысяч…