Из семилетней войны - Юзеф Крашевский

Он хотел уже позвонить, чтобы ему подали носилки, как вдруг, не постучав даже в двери, к нему быстро вошел красивый, высокого роста человек, напоминавший по лицу и по фигуре Августа Сильного в военном мундире. Это был генерал Рутовский, сын последнего короля, по призванию солдат и рыцарь; даже Брюль уважал его, так как последний не принимал участия ни в каких интригах, и он рассчитывал на него в случае войны.

На лице этого человека, не умеющего скрывать неприятностей, человека живого, откровенного, отражалось, как в зеркале, каждое впечатление. Взглянув на него, Брюль сразу заметил, что, вероятно, случилось что-то особенное, неожиданное. Рутовский, не говоря ни слова, взял министра под руку и отвел его к окну.

— Послушай, дорогой министр, — сказал он, — все ли тебе известно, что затевают в Берлине?

— Что же они могут затевать? Скорее это мы затеваем, потому что этот несчастный Фриц обложен нами как медведь в берлоге… Что же он может сделать?

— Уверен ли ты в этом, граф?

— Ты только подумай хорошенько: ведь мы имеем этого человека в своих руках. Однако, что так обеспокоивает тебя?

— Я получил известия из Берлина, продолжал Рутовский, — и имею верные сведения, что Фриц собирает свое сорокатысячное войско, которое, пока мы соберемся к обороне, он введет в Саксонию.

Брюль искренно рассмеялся.

— Хотя вы, граф, знаменитый воевода и с этим я не спорю, как и с тем, что вы достойный ученик Виктора Амедея, но в политике вы не более, как школьник. Разве можно ворваться в страну, не объявив войны? Это было бы против всякого закона мира и войны! Пока мы еще не имели с нашим любезным соседом никаких столкновений и у нас сидят его послы и агенты; ведь мы улыбаемся друг другу через границу… Он не может этого сделать, не посмеет.

Рутовский призадумался.

— Да, это правда, — сказал он, — но ты не знаешь Фридриха III? — спросил он.

— Льщу себя надеждой, что знаю, хоть сколько-нибудь, его невеждо-королевское величество, — ответил министр. — В то время, когда половина Европы против него, я не думаю, чтобы он хотел поставить сам себя вне закона. Ведь он может себе повредить этим, — улыбаясь прибавил Брюль, — и мы могли бы отнять у него Бранденбург, но это, по-моему, напрасный детский страх; он — ручаюсь вам — не объявит войны; король Фриц слишком практичен, чтобы увлечься до такой степени…

Рутовский задумался.

— Ты прав, — ответил он, протягивая руку, — я никогда не был дипломатом, не буду им, да и не желаю быть. Я солдат и не понимаю этих дел. Напрасно только я испугался. Но, как хочешь, мне донесли с такими подробностями… что…

— Например? — спросил Брюль иронически.

— Мне донесли, что часть войск, под предводительством фельдмаршала Левальда, останется для защиты столицы и страны, в случае, если б вторглись русские. Главные силы разделены на три корпуса: одним из них будет командовать герцог Брауншвейгский, другим — сам король, а третьим — князь Беверн.

Брюль улыбнулся.

— И эти три корпуса предназначены для нас? — спросил он, громко смеясь.

— Да, быть может, на будущий год… — Рутовский смешался. — Все это, конечно, вам гораздо лучше известно, — продолжал он, — а потому я спокоен и извиняюсь, что напрасно отнял у вас время.

Брюль схватил его за руку.

— Генерал, — воскликнул он, — ради Бога, ни слова об этом королю! Зачем его мучить напрасно! Это положительно невозможно.

— Но ведь ты знаешь, что я не люблю сплетничать, — ответил Рутовский.

При этом он подал ему руку и ушел. Брюль пожал плечами и взглянул на часы; настал час, когда он должен был явиться к королю. Он поспешил к носилкам.

— Живей! — крикнул он носильщикам, и двое сильных людей понесли носилки как перышко.

В передней королевского замка министр чуть не струхнул, увидев толпу людей; но испуг этот был напрасен, ибо все это были дети Музы и Аполлона, артисты и знатоки искусства. Среди них стоял с длинными растрепанными волосами и оживленными глазами Рафаэль Менг; рядом с ним — скромный, но едко улыбающийся Дитрих; дальше — профессор и любитель древностей Липперт и большой знаток искусства, интриган, спекулятор и критик, бывший прежде секретарем у Брюля, а в настоящее время директор академии Гейнекен. Кроме того, несколько итальянцев, англичанин Гамильтон, художник охотничьих картин, и другие.

Брюль взглянул на эту толпу, созванную без его ведома, и спросил Гейнекена:

— Что это значит?

— Король велел позвать нас всех, но не знаем зачем, — отвечал он.

Министр оставил собравшихся в передней, а сам вбежал в комнаты короля. Август сидел в кресле, задумавшись; против него стояла на громадном мольберте картина; это было то замечательное произведение Гвидо Рени, которое было куплено каноником Луиджи Креспи в Болонье, у семейства маркграфа де Танара.

Увидев Брюля, король вышел из задумчивости и встал.

— Ты опоздал, Брюль! — воскликнул он. — Здесь есть дело большой важности… Собрались ли знатоки?

— Они ждут приказаний вашего королевского величества.

— Прикажи войти… я хочу знать их мнение об этой картине.

Камергер, стоявший у дверей, открыл их и сделал знак ожидающим; все входили в комнату, низко кланяясь королю и становясь в ряд один за другим.

Август принял торжественный вид

— Господа, — сказал он, — обратите свое просвещенное внимание на художественное произведение знаменитого Гвидо Рени. В подлиннике нельзя сомневаться: сейчас видно, что это кисть божественного художника. Но у меня явилось страшное, ужасное, беспокоящее сомнение… Профессор Липперт и Гейнекен, смотрите. Традиция фамилии Танара утверждает, что на этой картине изображены Соломон и царица Савская, между тем, по мнению других, это Нин и Семирамида.

Все обратили взгляды на картину. Торжественное молчание, прерываемое лишь дыханием ученых, длилось несколько минут; король смотрел на них, но он ничего не мог прочесть на их лицах. Каждый ожидал мнения короля, чтобы присоединиться к нему, не думая высказывать своего. Никого особенно не интересовало, был ли это Соломон и царица или Нин и Семирамида; все думали только о том, чтобы не разойтись с мнением короля.

Брюль оттопырил нижнюю губу и с виду казался углубленным в мысли о картине, хотя в действительности думал совершенно о другом; Август III крутил головой и смотрел на великих мужей, которые призадумались, точно они решали судьбу целого света; у всех, исключая Дитриха, были задумчивые, напряженные лица, верно от усилия разрешить вопрос. Король ждал, улыбаясь.

— Брюль, ты знаток, гм!?.. — наконец, отозвался он. — Что ты скажешь?

— Я согласен с мнением вашего королевского величества, — быстро ответил министр.

— Но я именно и не имею своего мнения, — улыбаясь ответил король.

— Признаюсь, — ответил Брюль, — что и я не могу иметь своего мнения. Да и как я могу иметь его, если ваше величество, будучи знатоком больше меня, не хотите высказать своего.

— Г-м!.. Вот именно, но как вы думаете?

Опасаясь скомпрометировать себя, Брюль пожал только плечами.

— Господин директор Гейнекен в этом случае мог бы быть самым лучшим судьей, — ответил Брюль, посматривая на него.

Гейнекен был одним из самых ловких придворных; в ответ на вопрос Брюля он съежился, сгорбился, опустил голову, развел руками и в конце концов, ответил:

— Это вопрос!

— Да, это вопрос!! Это вопрос! Это вопрос!! — повторил король, улыбаясь. — Большой и важный вопрос… Но кто нам его разрешит?

Все посмотрели на профессора Липперта; каждый хотел свалить свой ответ на другого. Приняв это за предательство, Липперт пожал плечами, отошел в сторону и коротко ответил:

— Не знаю!

Август потирал руки и смеялся.

При виде этой усмешки и другие начали улыбаться, а Дитрих не выдержал и громко расхохотался. Все сурово взглянули на него.

— Ах, ты насмешник эдакий! — обратился к нему король. — Поди сейчас сюда. Что ты скажешь? Г-м?.. Над кем и над чем ты смеешься?

— Ваше величество, — низко кланяясь, ответил художник, — простите меня. Я смеялся над всеми, исключая вашего величества и его превосходительства.

— Но твое мнение! — настаивал король.

— Мое мнение? — переспросил Дитрих.

— Да, да.

— Мое?.. — повторил художник и призадумался.

— Ваше величество, — наконец сказал он, — мое мнение такое: Нин ли это и Семирамида или Соломон и Савва, но картина эта все-таки верх совершенства, а до остального мне дела нет.

Король всплеснул руками.

— Браво, Дитрих, браво! Ты прекрасно сказал, но речь идет о каталоге: нам нужно разъяснить предмет и достичь правды.

— Ваше величество! — сказал Дитрих. — Древние писали правду — голой; но мне кажется, что она всегда завернута в халат, закрыта и запелената, и никто еще собственными глазами не видел ее.