Из семилетней войны - Юзеф Крашевский

— Понимай, как хочешь.

— Надеюсь, что не этот старый скелет Дори вскружил тебе голову! Впрочем, делай, как знаешь. Ведь заставить тебя никто не может, а я не стану уговаривать. Представление министру ровно ни к чему не обязывает тебя.

Симонис промолчал, и разговор на время прекратился. Затем кавалер довольно ловко повел речь о другом.

— Но, скажи, пожалуйста, правда ли то, что я слышал в городе? — шепнул он на ухо Блюмли. — Говорят, что арестовали какого-то Фельнера.

Блюмли пожал плечами.

— Обыкновенная история, — холодно ответил он; — капитанов каждый день сажают в крепость, потому что они слишком много позволяют себе; о Фельнере говорят, что он знался с пруссаками, а это для нас неприятно в настоящее время… Представь себе, — прибавил он, — пруссаки перед самым носом воруют у нас депеши; Брюль, вообще, очень вежлив, но если кто раз попадется в его белые ручки, тот может навсегда попрощаться с свободой.

Прелестная Мина вступилась за своего кавалера и отняла его у Симониса, предоставив последнего в распоряжение очень оживленной в этот день Дори. Не имея никакого желания быть ее кавалером, Симонис недолго оставался, а затем убежал. Луна освещала ему дорогу к дому баронессы. В этот час все дома, за исключением ресторанов и общественных увеселений, были уже закрыты, но Макс, по дрезденскому обычаю, имел при себе ключ, которым сам отпер ворота.

Ночь прошла в тревожных размышлениях, и он только к утру немного заснул.

Представление министру было назначено ранним утром. Симонис надел черное платье и отправился в канцелярию к Блюмли. Отсюда именно рассылали приказы по всей Саксонии.

Брюль делал только главные распоряжения, а остальные предоставлял своим подчиненным. Восемь секретарей распоряжались совершенно самостоятельно. Эта неограниченная власть отражалась на их лицах, и они с полным презрением относились к остальному людскому роду.

Когда вошел Симонис, все устремили на него свои взгляды, скорее с любопытством, чем с сочувствием. Они видели в нем соперника, а может быть и опасного любимца. Впрочем, эти господа были здесь больше для мебели и, заложив руки под полы сюртука или за жабо у жилетов, только посматривали на молодых канцелярских чиновников; казалось, что текущие дела их вовсе не интересовали. Они разговаривали о Фаустине, Терезии, Мине и других женщинах, насчет театра, охоты, только не о скучных делах администрации.

Симонис вошел именно в то время, когда по приказанию министра командировали одного из советников для взыскания недоимок в одном из горных уездов, где жители отказывались от уплаты, под предлогом неурожая и голода. Для этого ему выделили целый эскадрон. Приказание было предельно ясно: подати должны быть взысканы.

Вскоре Симонис мог видеть в окно, как командированный советник, окруженный конницей, ехал с писарями для составления протоколов, людьми, для задержания недовольных, и судьями, которые должны были наказывать ослушников по всей строгости закона. Блюмли, так же как и другие, ходил, заложив руки в карманы, и в назначенный час отправился вместе с Симонисом в кабинет министра. Брюль придавал большое значение тому, какое он должен произвести впечатление на постороннего человека. У него все было рассчитано: фон, на котором он должен был выступать, выражение лица, костюм, поза…

На этот раз он сидел развалившись в кресле и забросив одну ногу на другую; он был весь в шелке, шитом серебром, в кружевном и парике, который, по-видимому, завили ему "амуры", но это но отнимало у него важности и серьезности. Бремя правительственных дел и европейской политики запечатлелось на его озабоченном чело"

В пухлой белой руке, лежавшей на камине, он держал эмалированную табакерку. Перед ним лежала целая кипа писем.

Когда Блюмли открыл двери и ввел Симониса в кабинет министра, он сначала ничего не слышал и даже не замечал; он был углублен в важные европейские политические соображения, которые — он был уверен — только ему одному были известны. Только когда они ближе подошли к нему, он принял приветливое выражение лица и с гибкими движениями, преисполненными аристократизма человека большого света, достойного французского двора, покровительственно приветствовал Симониса. В то же время он машинально открыл табакерку, посмотрел в потолок, растопырил пальцы, чтобы показать свой солитер, и, взяв щепотку табаку| рассеянно поднес ее к своему красивому носу, между тем как pd| его загадочно улыбался.

— Я очень рад познакомиться с вами, — сказал он сквозь зубы, — очень рад.

В то же время он впился глазами в юношу, который не обладал уже такой смелостью, с какой мечтал держать себя при дворе. Брюлю он показался скромным и наивным.

— Очень рад, — повторил министр. — Швейцария доставляет нам самых способных во всех отношениях чиновников, артистов, ученых… А вы к какому роду занятий чувствуете себя способным? — прибавил он с улыбкой.

Симонис призадумался.

— Я хотел бы прежде всего испытать самого себя, — ответил он, — я еще молод и неопытен.

— Такое скромное признание, — говорил министр, не переставая всматриваться в него, — рекомендует вас с самой лучшей стороны, и я был бы очень рад воспользоваться вашими услугами.

— Для меня было бы величайшим счастьем служить под покровительством такого знаменитого государственного деятеля, как ваше превосходительство, но я не чувствую себя достаточно способным.

При этом молодой человек изысканно поклонился. Брюль улыбнулся; ему пришлась по вкусу эта скромность.

— С моей стороны, я был бы рад иметь при себе молодого человека с некоторыми способностями и преисполненного надежды, — возразил он, подходя к Симонису; — но скажите мне откровенно, чем вы до сих пор занимались?

— Я, ваше превосходительство? — живо переспросил Симонис. — Вы мне задали такой вопрос, на который трудно ответить… Хоть всему учился понемногу, но многого еще не знаю, недурно владею несколькими языками, люблю музыку, рисование, математику… но все, несомненно, требует практики и дополнений.

— Ну, — обратился к нему Брюль, — а как вы насчет каллиграфии? Четкий ли у вас почерк?

— Об этом я всегда заботился, — ответил Симонис.

Министр, привыкший слышать от других кандидатов только похвалы самим себе, был удивлен на этот раз.

— У меня есть свободная вакансия в канцелярию, — сказал он; — быть может, вы могли бы заняться иностранной корреспонденцией.

Симонис низко поклонился.

— Это для меня большое, неожиданное счастье — я рад трудиться под начальством великого министра, перед которым преклоняется вся Европа, но, ваше превосходительство, позвольте мне просить вас отсрочить мою службу хоть на один месяц, пока я ознакомлюсь с местными обычаями и обществом.

— Вы положительно приводите меня в восторг вашей тактичностью и умом не по летам! — воскликнул Брюль. — С сегодняшнего дня вы будете иметь свободный доступ ко мне, ознакомитесь с здешними порядками, а заниматься начнете, когда захотите.

Затем он понюхал табак, внимательно встряхнул кружевные манжеты и посмотрел в боковое зеркало, которое решительно подтвердило ему, что он имел вид Ришелье или Мазарини.

— Вы семейный? — спросил он.

— Кроме сестры, которую я оставил в Берне, никого не имею.

— А знакомых?..

— Очень мало… Господин Блюмли всегда был и остается моим лучшим другом. Не стану скрывать от вашей светлости и того, что советник — Аммон — мой родственник, но мы взаимно ненавидим друг друга.

— А, — с удивлением воскликнул Брюль, — за что же это? Ведь советник Аммон принадлежит к числу лиц очень важных.

— Да… но когда я пришел к нему, чтоб посоветоваться, он меня принял как бродягу… так что… чувство собственного достоинства не позволяет мне иметь с ним какие бы то ни было отношения.

Брюль задумался и машинально потянулся к табакерке.

— Очень жаль, — сказал он, — очень жаль; это для меня не особенно удобно, но я надеюсь сблизить вас снова.

Сказав это, он посмотрел на часы.

— Итак, господин кавалер, — прибавил он, — мы поймем друг друга. Вы должны запомнить, я вам даю отпуск только на один месяц.

Симонис хотел было благодарить, но Брюль уже отвернулся, сделав знак рукой, показывавший, что он этого не требует, и быстро направился к своему рабочему столу, точно вспомнив о множестве дел, которые его ожидали. Симонис ушел.

Едва за ним закрылись двери, как министр бросил взятую в руки бумагу и глубоко призадумался. Где блуждали его мысли, этого, разумеется, никто не может угадать! Время от времени он вздыхал. Приближался уже час, в который в этот день, против обыкновения, он должен был явиться к королю, оповестившему его, что он ждет его по делам, не терпящим отлагательства.

Он хотел уже позвонить, чтобы ему подали носилки, как вдруг, не постучав даже в двери, к нему быстро вошел красивый, высокого роста человек, напоминавший по лицу и по фигуре Августа Сильного в военном мундире. Это был генерал Рутовский, сын последнего короля, по призванию солдат и рыцарь; даже Брюль уважал его, так как последний не принимал участия ни в каких интригах, и он рассчитывал на него в случае войны.