Азбука «Аквариума». Камертон русского рока - Павел Владимирович Сурков

Ъ и Ь

Про твердый и мягкий знаки в творчестве «Åквариума» можно думать и разговаривать бесконечно – потому что все творчество «Åквариума» так или иначе ЗНАКОВО. А твердость и мягкость знаков каждый определит для себя сам. А поскольку данная книжка (и я предупреждаю об этом!) невероятно субъективна, то я лично подкрепляю себя твердостью собственных намерений рассказать о том, как лично я чувствую, что происходит с мной и с «Åквариумом», и дополняю оную твердость мягкостью изложения. Но о последнем судить точно не мне, а читателю.

мЫн

Подобрать слово на «Ы», согласитесь, чрезвычайно сложно.

Сперва я думал затащить в эту книжку дикого вепря Ы из «Трудно быть богом» братьев Стругацких и как-то связать творчество великого тандема с «Åквариумом» (все-таки Борис Борисович и Борис Натанович как-никак, но жили в одном городе!), но потом подумал, что подобный сюжетный ход окажется слишком уж притянут за уши.

Тут-то и всплыло То Самое Слово – слово, которое много лет пронизывает все творчество «Åквариума», и мистическая сущность которого превышает все возможные и допустимые мю-поля.

Это слово – «мын».

Его происхождение (и центростремительность развертывания вокруг буквы «Ы») объясняет сам Гребенщиков так: «Это понятие известно лишь посвященным. В одну из маленьких советских республик приехал мальчик, который родился там и которого из деревни отправили в консерваторий, где он показывал очень большие таланты в игре на местном однострунном инструменте. Собрались старцы в шапках. Он сыграл им Мусоргского на одной струне, потом Баха, Паганини. Они похлопали. Потом он ушел, и их спрашивает: „Ну как? Здорово?“ А старики говорят: „Пальцы бегают, а мына нет“».

Наличие мына в отдельных (если не во всех) песнях – условие системообразующее. БГ жаловался на то, что при записи «Растаманов из глубинки» для альбома «Сестра хаос» мын не могли поймать несколько часов. А надо было просто ждать: если знаешь, что мын появится, – то он появится обязательно. Гребенщиков знал.

Появляется мын и в одной из относительно новых песен «Åквариума» – «Жадная печаль»: «Я забираю свой мын», – поет Гребенщиков, и мы понимаем, что это очень правильно. Главное забрать свой собственный мын и уже не отдавать его никому.

Эстония

Эстония – да и вообще вся Прибалтика – была своеобразной «советской заграницей», почти «настоящей Европой»: в Эстонии можно было смотреть программы финского телевидения, беспрепятственно слушать западные радиостанции. И, соответственно, рок-музыка по-своему тоже поддерживалась – всесильный Союз композиторов не препятствовал появлению самых настоящих рок-ансамблей: пусть только особо не поют (или поют про понятное), а музыку могут играть какую угодно. Неудивительно, что Эстония фактически становится пионером отечественного хард-рока, а одной из главных групп, игравших «большую серьезную музыку» становится «Магнетик бэнд» Гуннара Грайса (она, как мы помним, получит первую премию на фестивале в Тбилиси).

Менталитет эстонцев существенно отличался от менталитета советского человека вообще, да и со звукозаписью тоже было проще – часто чиновники из Москвы просто не понимали эстонского языка и в простых, на первый взгляд, песенках проскальзывала остросоциальная направленность (хотя, конечно же, прямого «наезда» на партию и правительство никто допустить не мог). В свое время Николай Фоменко, игравший в группе «Секрет», так охарактеризовал то время полусвободы и полунамеков: «Я безумно не люблю все эти ветеранские рассказы про то, что, мол, вязали, прятали, держали в тюрьме, не давали играть. Все это собачья чушь. В СССР была жесткость, но эта жесткость существовала в силу закона. По большому счету, СССР мало чем отличался от той же Англии – там и по сей день нельзя спеть: „Королева, отсоси!“ Если ты это споешь, то отправишься в тюрьму – коротко и ясно. И за счет этого сжатия, определенной цензуры – выкристаллизовывалось настоящее. Так что это была не несвобода, а попросту фильтрация распущенности. Конечно, буйства никакого не терпели, если бы кто-то спел „Коммунистическая партия, пошла в задницу!“ – быстренько бы прикрыли всю лавочку. Поэтому протест был тоньше, элегантней, завуалированней – все тонкости текста, полунамеки, скрытая ирония – все эти вещи воспринимались в два, в три, в четыре слоя. Людей фактически учили думать и слушать не просто текст, а подтекст и контекст».

В середине 1970-х в Эстонии проводятся самые настоящие рок-фестивали: сперва в Тарту (этот фестиваль назывался «Тартуские музыкальные дни»), а затем и в Таллинне. У их истоков стоял замечательный журналист и в будущем историк отечественной рок-музыки Николай Мейнерт. И именно к нему и пришел в 1970-х годах незнакомый молодой человек из Ленинграда – представился Борисом Гребенщиковым, сказал, что у него есть группа, называется «Åквариум», что они сами пишут песни и хотели бы принять участие в фестивале. В тот момент программа фестиваля была укомплектована – из Москвы ехали такие мэтры, как Стас Намин и «Машина времени». Но что-то подсказало Мейнерту, что неизвестного ленинградского паренька стоит выпустить на сцену…

И «Åквариум» выходит играть: без прослушивания, без какой-либо «литовки», фактически «с колес». И «Åквариум» настолько понравился, что на фестивале получил приз жюри. Впрочем, все подробности проникновения на сцену таллиннского фестиваля БГ и Мейнерт помнят по-разному. Сам Гребенщиков так вспоминает об этом: «Кто-то из знакомых посоветовал нас Коле Мейнерту, известному эстонскому музыкальному деятелю… Или нет, мы приехали сами, и там уже с ним столкнулись. Точных подробностей никто не помнит. Более того, мы как-то обсуждали это с Колей, и выяснилось, что у нас абсолютные разные представления о том, как это было. Факт то, что мы туда приехали и были никому не нужны. Но организаторы были очень добры, поселили нас жить куда-то и даже позволили выйти на сцену и выступить. И дали нам приз. Вот это – факт».

Там же на фестивале состоялось историческое знакомство и братание рока московского и рока ленинградского в лице их основных представителей: впервые встречаются Стас Намин, Андрей Макаревич и Борис Гребенщиков. Москвичи поразили Гребенщикова своей сыгранностью и мастерством исполнения: «Московский рок в лице „Машины времени" впечатлил меня беспредельно, до того, что я напился до полного беспамятства. Потому что они так здорово пели на три голоса и вообще играли песню „Bohemian Rhapsody" на трех или двух акустических гитарах, что было абсолютно нереально. Я был впечатлен. Вот