Страсть и власть - Летиция Болдридж

— Что еще можно сказать в конце такого дня? — прервал молчание Джонатон. — "Это были прекрасные похороны"… "Удачные похороны!" Я даже слышал, как кто-то из твоих бостонских знакомых сказал: "Как чудесно все прошло", словно речь шла о первом бале.

— Просто они старались быть вежливыми. Весь день те же люди говорили мне, как они сожалеют о папе. В конце они благодарили за обед и за последний взгляд на этот старый дом. Я собираюсь его продать. Люди, которые пришли сюда сегодня, знали, что они прощаются с этим домом, вызывающим у большинства из них воспоминания о моих отце и матери, обо всех предыдущих поколениях Расселов. Они уверены, что я никогда не вернусь сюда жить. Смерть отца заканчивает череду потерь в этом городе… — Марийка замолчала, вспомнив еще об одной смерти, о которой она ничего не знала, и она не была связана с Бостоном.

— Я ничего не понимаю в этих кичливых династиях, но все, что ты говоришь, печально.

— Да, конечно — конец целой эпохи. У моего отца не было братьев и сыновей. На нем заканчивается род Расселов. Мы должны отметить этот конец ликованием. Папа так бы и поступил. В конце концов, не останется беспутных испорченных наследников, позорящих имя Расселов.

Джонатон не был уверен, говорит она серьезно или насмехается. Он еще плохо ее знал. Где проходит грань между бравадой и истерикой?

— Пойду посмотрю, не осталось ли шампанского, — сказала Марийка бодрым тоном. — Отцу неприятно было бы увидеть нас в таком настроении. — Она ушла на кухню и вернулась с охлажденной бутылкой и двумя фужерами. — Это добрая душа Милли о нас позаботилась, припрятала одну бутылочку.

Джонатон откупорил бутылку, наполнил фужеры и произнес:

— За нас и, конечно, за Чарли Рассела!

— За моего отца и за нас! — Марийка до конца выпила свой бокал, не отрывая глаз от Джонатона.

— Возможно, сегодня не самый подходящий случай, но я хочу тебе это сказать. Ты очень притягательная женщина, особенно твои чудные глаза. — Джонатон не был уверен, что этой ночью может что-то между ними быть, не сочтут ли его желание бесцеремонным, но он хотел любить ее, и он ждал от Марийки знака.

Джонатон старался вести себя очень осмотрительно. Марийка была женщиной с быстро меняющимся настроением. У него хватило ума не настаивать на близости в эту ночь.

— Дом кажется таким тихим. А где наши две влюбленные пташки?

— Лайза и Серджио улетели вечерним самолетом, чтобы успеть завтра к занятиям. И я отпустила Терезу и Милли на следующие два дня. Они работали почти без сна все дни, как папа умер.

— У тебя слишком большой опыт по организации похорон, малыш. — Джонатон провел рукой по ее щеке.

— К сожалению, да.

— Похороны Дейвида были такими же?

— Я была не в себе, даже не помню многих моментов. Да, наверное, все было также помпезно и чопорно, если ты это имеешь в виду. Я была словно во сне, многое осознавалось значительно позже.

— Был ли конец?.. — Он остановился на полуслове.

— Конец чего?

— Я не должен был спрашивать, у меня нет на это права.

— Ты имеешь на это право. Ты хотел спросить, чувствовала ли я, как наступила его смерть?

— Да. Извини, что причиняю тебе боль, заставляя это вспоминать.

— Не переживай. Видишь ли, я глубоко верю, что душа не умирает, папу ждет другая жизнь. Я знаю, что мы с ним встретимся снова. Такая вера смягчает удар смерти близкого человека. Когда-нибудь я увижу их снова — папу, Дейвида, маму, других. Человек легче воспринимает смерть, когда в это верит.

— У меня нет такой веры, я никогда об этом особенно не думал. А, возможно, нужно было. Для меня чего-то стоит только эта жизнь, а потом — ничего.

— Это вопрос веры, Джонатон. Если теряешь близкого человека, которого любишь, и веришь, что он счастлив в раю, то… то… — Марийка не смогла договорить и разрыдалась.

Джонатон забрал у нее фужер, поставил на столик и обнял Марийку, положив ее голову себе на плечо. Он теребил ее волосы и тихо целовал. Так они просидели, обнявшись, с полчаса, не сказав друг другу ни слова. Марийка успокоилась в его объятиях, она чувствовала его теплоту и защиту. Не было сейчас трагического обстоятельства, которое их разъединяло в эту минуту, не было проблем, которые им не под силу было бы решить.

Он слегка провел губами по ее шее, словно пробудившись от долгого глубокого сна. И Марийка, казалось, проснулась. Он чувствовал, как ее кожа реагирует на его прикосновения, это был сигнал, которого он так ждал.

Губы Джонатона нашли рот Марийки, сначала только ткнулись в него, потом он стал жадно целовать ее.

В полумраке комнаты играли отсветы огня в камине.

— Я хочу согреть тебя, защитить, убаюкать. — Его рука легла ей на грудь.

— Я тоже долго хотела этого, — сказала Марийка хриплым голосом.

Джонатон тихо засмеялся.

— Значит, ты наконец со мной согласна.

Марийка поцеловала кончики его пальцев, и Джонатон принялся расстегивать ей платье, положил ее на спину.

— Только не торопись…

Он знал — когда она волнуется, то становится смешливой. Это его еще больше возбудило.

Марийка больше ничего не сказала. Полузакрыв глаза, она следила за его бережными движениями, чувствуя поцелуи на всем теле, которое он постепенно раздевал. Затем он встал над ней, любуясь обнаженным телом, игрой теней на нежной белой коже.

Джонатон сам быстро разделся. Сквозь ресницы она разглядывала его мускулистую фигуру. Они слились телами, и Марийка почувствовала, как он нетерпеливо жаждет ее.

— Я хотел тебя с того момента, как мы впервые встретились за ужином. — Его голос звучал надтреснутым, хриплым, как и ее собственный. — Ты самая прекрасная женщина, которую я встречал в своей жизни. Боже мой, Марийка, как же я хочу тебя!

Он поцеловал ее, его губы чуть подрагивали, его тело настойчиво требовало ее. Она присоединилась к ритму его движений, когда он вошел в нее, они слились во взаимном экстазе.

В Марийке все горело, она испытывала удовлетворение, какого не знала раньше. Что-то новое возникло в ее восприятии, отличное от того, что было когда-то с Дейвидом.

Тогда она была еще молода и неопытна — и телом, и сердцем. Занятия любовью не доводили ее до пика наслаждения. Теперь же она была зрелой женщиной, жаждущей брать радости любви и дарить их. И Джонатон сейчас был самым восхитительным мужчиной, он разделял ее чувства, восторг, силу вдохновения…

Джонатон подложил несколько поленьев в камин, разыскал в кладовой еще бутылку шампанского, крекеры и сыр. Они лежали на диване, смакуя шампанское, накладывая в рот друг другу кусочки печенья с сыром, и потом снова занимались любовью — всю ночь.