Страсть и власть - Летиция Болдридж

Марийка несколько раз ездила в морг и церковь, заказала карточки с надписью: "Семья Чарльза Сета Рассела благодарит за доброе участие и сочувствие", на которых сделала личные приписки всем, кто выражал им свои соболезнования. Она была уверена, что так хотел бы и сам отец поблагодарить всех, будь он сенатор Соединенных Штатов или простой смертный, с которым когда-либо сводила его судьба.

У Марийки с кем-либо встречаться, чтобы выслушивать соболезнования, не было ни времени, ни сил. Миссис Керри добросовестно охраняла двери дома Расселов, тактично отказывая всем тем, кто хотел лично повидаться с Марийкой Вентворс. Многие знакомые не видели ее уже несколько лет, разве что на фотографиях в газетах и журналах.

В своих хлопотах Марийка не забывала о Лайзе, расстроенной не только смертью деда, но и тем, что Серджио бросил ее. Но спустя несколько часов, как она появилась в Бостоне, ей позвонили. Серджио узнал от общих знакомых о смерти деда Лайзы и тут же кинулся к ближайшему автомату, чтобы разыскать ее. Звонок успокоил ее, она перестала реветь.

— Мам, ты не поверишь. Серджио и я снова вместе.

— Он сказал это по телефону? — Марийка вспомнила, как быстро у нее самой менялось настроение от взлетов и падений, когда она была молодой. — Значит, теперь все в порядке? — Она даже улыбнулась дочери.

— Да, он сегодня вечером будет в Бостоне, чтобы поддержать меня.

— Рада за тебя, — сказала Марийка. — Временами ты слишком театрально эмоциональная, Лайза, как героиня итальянской оперы. Теперь, я думаю, тебе стоит поприветствовать мистера Тарстоуна.

— Добрый день, мистер Тарстоун, рада вас видеть. — Девушка быстро пересекла комнату и тепло поздоровалась с адвокатом ее деда.

К месту было бы более трагическое выражение лица, она это поняла.

— Это очень плохо, что я чувствую себя счастливой, когда дедушка умер?

— Нет, твой дед был бы рад твоему счастью, если бы был с нами. Кстати, на что Серджио путешествует?

— Как и я, — ответила она без зазрения совести. — Он знает твой номер карточки "Америкэн экспресс".

— Боже мой, Лайза! Я не могу этому поверить! Если я тебя правильно поняла, Серджио путешествует везде за мой счет? — Она тут же сделала пометку в блокноте о необходимости проверить, не пользовался ли еще кто-либо ее кредитной карточкой. — Мы поговорим об этом позже.

Марийка понимала, что должна быть добрее к дочери, но не могла сейчас видеть, как Лайза едва ли не подскакивала от радости. В голове у дочери сейчас звучала только ей слышная музыка.

— Очень хорошо, что он прилетает, даже если мне придется это оплачивать. Серджио может остановиться в одной из комнат для гостей.

— Ма-а-мочка! — Глаза Лайзы светились благодарностью.

— А сейчас нас извини, нам нужно закончить с мистером Тарстоуном наши дела. Поговорим о твоем друге позже.

Лайза предпочла бы говорить о нем и видеть его прямо сейчас. Они уже переспали с Серджио, и она не представляла, что им сейчас придется разлучиться, даже если они будут в одном доме. Лайза пожала задумчиво плечами и натянула вниз свой серо-голубой лыжный свитер. Марийка перехватила взгляд адвоката, с интересом поглядывавшего на эту молодую женщину со сформировавшейся фигуркой и длинными ногами, обтянутыми в джинсы.

"Джилланд Тарстоун, ты — похотливый мерзкий старик!"

Марийка и адвокат вернулись к изучению бумаг, разложенных на старинном резном столе Чарльза Рассела. Ей трудно было сконцентрироваться на юридических вопросах, когда столько воспоминаний вызывал этот кабинет.

Она вспомнила, как в детстве пробиралась туда и пряталась под этим массивным столом или копалась в ящиках, изучая отцовские "богатства". От одного из ящиков исходил экзотический аромат трубчатого табака, когда она его открывала. В другом хранилась серебряная шкатулка с изящной инкрустацией — в ней отец держал свои марки. Чарльз говорил, что эта шкатулка викторианской эпохи, и Марийка представляла себе, что хранила в ней королева Виктория.

Здесь же, в столе, находились другие шкатулки, только деревянные, с лаковой росписью традиционных индийских сюжетов: смешные человечки в окружении цветов и сказочных животных на фоне необычного пейзажа.

Так странно было сидеть сейчас за этим столом вместе с адвокатом, говорить о смерти отца, когда, казалось бы, совсем недавно она видела родителя за этим столом, и она залезала к нему на колени или усаживалась прямо на стол, и они подолгу о чем-нибудь беседовали. Здесь ее мать, должно быть, писала свои письма на красивой кремовой бумаге с монограммой семьи Стьювейсант, за этим столом она с отцом обсуждала счета и расходы на хозяйство. А отец набивал свою трубку, и дым образовывал в воздухе фантастические фигуры.

Адвокат Тарстоун продолжал говорить, но вместо того, чтобы его слушать, Марийка пыталась вспомнить, когда ее отец бросил курить трубку и сигары. Это было очень давно. Ее мать не любила этого и не разрешала ему курить где вздумается. "Моя комната", — говорил он и смеялся, потому что все старались использовать этот кабинет, как им заблагорассудится.

Панели из красного дерева все еще сохраняли свой экзотический аромат. Высокие окна были прикрыты тяжелыми набивными коричнево-красного цвета с желтым рисунком портьерами, изготовленными в восточной Индии. Старинный диван с резными подлокотниками стояла напротив камина. С потолков свисала медная люстра XVIII века с канделябрами для свечей, которую никогда не зажигали.

Как-то два года назад, когда они с отцом сидели за его столом, он, потягивая из рюмки коньяк после ужина, рассказал, как он и Алиса, устав от разборки бумаг, начинали заигрывать друг с другом, оглаживая один другого ногами под столом. "Неважно, кто первым начинал, — говорил отец. — Движение ноги одного неизменно вызывало активность другого, о работе мы забывали, и дело неизменно заканчивалось в спальне".

Она улыбнулась своим мыслям, представив, как ее молодые красивые родители начинали прелюдию к любовным играм здесь, за столом.

— Давайте прервемся с делами на сегодня, — предложил адвокат, заметив ее рассеянность, — это наша не последняя встреча.

Имущество Чарльза Рассела было обширным. Адвокат объявил его завещание вскоре после его смерти. Он тщательно продумал свои пожелания по проведению похорон. Некоторые суммы он оставлял на благотворительность, на деятельность его "альма матер" — Гроутона и Гарварда, своему секретарю, служащим конторы и домашней прислуге, — все остальное завещал своей дочери и внучке.

Одно из указаний глубоко тронуло Марийку. Собственной рукой отец записал: "Гортензии Омейли — небольшую сумму, двадцать пять тысяч долларов, в память о ее доброте и заботе, которую она проявляла многие годы по отношению к моей дочери". Марийка знала, что такой подарок значит для Гортензии, для которой важнее была его память о ней, чем сами деньги.