Однажды навсегда - Валентин Афонин

— Действительно, — отозвался он, с нарастающим удивлением вслушиваясь в ее голос. — Неплохо же вы сохранились. Бодры, веселы.

— Да, неплохо. Но это чистая случайность, как и чистый воздух в наши дни. Ну что, прощаемся навек?

— Как?! Уже?! Я вас не понимаю.

— И я вас не понимаю.

— Но я же хочу вас видеть!

— Ну-у, — рассмеялась. — Это называется, я знаю, «лапша на уши». Не надо.

— Что?! — возмущенно хохотнул. — А вы знаете, как называется то, что вы со мной разговариваете?

— Ну как?

— «Крутить динаму» — вот как!

— Крутить чего?

— Динаму! Неужели ни разу не слышали?

— «Спартак» — «Динамо», что ли?

— Ну хотя бы.

— А при чем здесь «крутить»?

— А при том, что и я хочу вас увидеть, и вам любопытно, а где мне искать вас — не знаю.

— Да зачем же искать? — Приезжайте, и все. Так и быть.

— Ой… — еще в полной уверенности, что она с ним просто играет. — Так прямо вот и ехать?

— А чего ж кривить душой? Так прямо и ехать.

— А куда?

Ну как… наверно, ко мне?.. Я буду во дворе, на детской площадке. Там есть такая скамейка… обшарпанная… в общем, там.

И он вдруг испугался.

Нет, правда: то ли голос ее, низкий, напевный, то ли простота и наив, угадываемые в ее интонациях и особенно в нечаянных детских смешинках, но что-то в ней было удивительно симпатичное, и он еще раньше в какой-то момент подумал, что было бы жаль, если этот пустой, конечно, и даже пошловатый, но такой облегчающе радостный треп закончится ничем.

И вот — неужели?..

— А где это все?.. — Он ожидал какого-нибудь подвоха.

— Что «где»? Где я живу?

— Ну да…

— А вы не знаете?

— Да откуда же мне знать-то?!

— Интере-есно…

…Нет, наверно, если бы она назвала какой-нибудь далекий адрес, я бы не поверил ей или поленился, а то и побоялся бы ехать на ночь глядя к черту на кулички. Но она вдруг назвала улицу, которую я еще в детстве облазил вдоль и поперек. Я удивленно переспросил — ну точно: в районе Кутузовского, только в стороне, на отшибе, где когда-то были замечательные пустыри.

— Явлюсь как Сивка-Бурка, — сказал я. — Минут… через тридцать — не опоздаю?.. — И мгновенно решил, что раз уж я так и так не хотел ехать к Инне, то и не поеду: позвоню ей утром, наплету чего-нибудь, не впервой. А по дороге домой мне ничто ведь не мешает сделать как бы попутно небольшой (ну, не очень большой) крючок и — просто ради спортивного интереса — наведаться к этой старушке, даже если она не придет, — прогуляюсь!

— А как добираться, вы знаете, что ли?

— Конечно, знаю.

— Ну ясно…

Она, видать, утвердилась в своей догадке, что будто бы я с ней каким-то образом знаком. А мне вдруг тоже стало ясно, что она обязательно — хотя бы ради любопытства — выйдет навстречу, даже допуская, что я могу не прийти.

Но не прийти я, разумеется, не мог.

Я потянулся на это приключение, как на свет костра в ночном лесу — неудержимо.

Правда, я надеялся, что не сразу войду в круг света, а посмотрю сначала со стороны и, если она мне приглянется, эта одинокая душа у костра, незаметно очарую ее своим тайным экстрасенсорным влиянием, и уж потом только сам появлюсь и откроюсь, тоже, конечно, насквозь очарованный.

Размечтался…

А дворик тот оказался как-то даже слишком похожим на его мечту-иллюзию. Тьма — хоть глаз коли! — прямо как в диком лесу.

Но что-то не виднелось нигде заветного свечения — подозрительно. Ну разве что от окон, дремотно светящихся в вышине, будто свободно висящих в черном пространстве, падал слабый отсвет, но тьма после этого сгущалась в глубине двора еще страшней.

Дурачина-простофиля! Век живи — век учись!

Дом — широченный, девятиэтажный, почти невидимый на фоне черного неба — уже, конечно, спал или готовился ко сну, а наивная надежда на романтическую встречу у костра растаяла как дым.

И все же, чтобы наказать себя побольней, он ринулся в эту темень, и с замиранием сердца, ничего еще не различая впереди, опасливо сощурившись и растопырив руки, спотыкаясь и оступаясь на каждом шагу, прорвался с треском сквозь какой-то колючий кустарник, круша его и ломая от страха, вырвался наконец на некое свободно место, и, начиная уже привыкать к темноте, увидел не столько зрением, сколько интуицией знакомые очертания качелей, горки, трапеции.

Вот черт! Только что проклинал все на свете, думал, что и адрес, и детская площадка были липой, а тут — совпадение, что ли?..

И вдруг, переводя дыхание после яростной борьбы с кустарником, непроизвольно озираясь, вгляделся нечаянно в некий предмет за песочницей и замер с парализующим уколом в сердце: человек?..

Ой, как же ты испугался! — смеялась она потом, вспоминая. И он, тоже смеясь, оправдывался: — Еще бы! Нигде ни души, ни лучика в темном царстве, и вдруг — ты, а может, и не ты! Скажи спасибо, я не оставил тебя вдовой — чуть не умер от разрыва сердца!

Она сидела на каком-то странном возвышении — оказалось, на спинке скамейки. И, конечно, она тоже побаивалась его, времена-то суровые, но держалась, правда, молодцом, тихо, без паники, тем самым давая и ему возможность успокоиться, прийти в себя.

— Добрый вечер, — сказал он вкрадчиво-настороженно, с трудом обретая дар речи.

— Ночь, — напомнила она с беззвучной усмешкой, опять поразив его — теперь уже вживе — своим удивительным контральто.

— Ах да, ночь… Я и не заметил… — Скованным шагом направился к ней в обход песочницы, уже не сомневаясь, что это та самая «пенсионерка», и жалея, что не сумел начать с привета по-простому, на «ты», что было бы естественно в их возрасте. — Прекрасная ночь, не правда ли?.. — Он невольно продолжал дурацкую игру.

Вместо ответа она вдруг протянула руку к темнеющему вблизи за скамейкой столбу — тихо щелкнул включатель и вверху неожиданно загорелась тусклая лампочка под ржавым старинным колпаком.

— Полный сервис?.. — Улыбаясь блаженной улыбкой молодого Смоктуновского, он смущенно посмотрел в лицо незнакомки, тайно ожидая роковых для себя биотоков, но мгновением раньше, еще при вспышке лампочки, она уже взглянула на него с таким же тайным ожиданием чуда и, когда их взгляды встретились, тоже как будто смутилась, нарочито отчужденно отвернулась.

— Садитесь… — словно так же сомневаясь насчет «ты» и «вы», сказала она и, стало быть, закрепила отчуждающую чопорность.

— Спасибо… — с сожалением отозвался он и, намеренно замедляя, как бы раскладывая движения, чтобы оправдать свою скованность, ступил сначала одной ногой на сиденье скамейки, потом, оттолкнувшись от земли, другой, балансируя на непривычном возвышении, осторожно развернулся и так же осторожно, боясь опрокинуть скамейку, присел на спинку, подчеркнуто соблюдая приличествующую дистанцию.