Последний шторм войны - Александр Александрович Тамоников

«Да, — подумал Шелестов, — не намного лучше, чем в немецком лагере. В двух предыдущих лагерях условия содержания бывших военнопленных советских офицеров были намного лучше. Там лагеря были больше похожи на общежития, а здесь… Тусклое освещение запыленными лампочками под потолком, которые и горят-то не всегда, лишь вечерами, создавая только полумрак. О санузле вообще не хотелось думать — выгребная яма во дворе, деревянные уборные с промерзшими дырами. Хотя бы умывальники находились внутри барака, а не на улице — жестяные корыта с ледяной водой».

Снова и снова Шелестов вглядывался в лица людей. Что чувствуют, о чем думают эти люди — бывшие командиры Красной Армии, прошедшие немецкий плен, а теперь оказавшиеся в положении подозреваемых? Страх, злость, отчаяние, обиду? Или уже равнодушие к своей судьбе, нечеловеческую усталость? Ведь никто из этих людей не знает, что с ними будет. Те, кто предал, боится, что предательство вскроется, те, кто честно служил Родине, боятся, что им не поверят. Одних отпустят, других отправят в штрафбат, третьих — в ГУЛАГ. Даже между собой разговоры осторожные. Шелестов понимал, что все они прошли через ад плена, голод, издевательства, а теперь их допрашивают, как предателей. И теперь у некоторых уже нет сил бороться. Они видели слишком многое, чтобы верить в скорое освобождение.

Ежедневные многочасовые допросы с пристрастием. Следователи НКВД выясняют, как человек попал в плен, не сотрудничал ли с немцами, не завербован ли ими. Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц эти люди ждут решения своей судьбы. Их вина не доказана, формально они не являются преступниками, но содержат их как преступников и относятся к ним так же. Надо через Платова как-то повлиять на руководство этим лагерем. В других все же не такие нечеловеческие условия. А еще, как выяснилось, этих людей, находящихся в статусе подозреваемых, а не заключенных, могут гонять на тяжелые работы: разгрузку, стройку, лесоповал. Вот вам и общее настроение: гнетущее, мрачное. Люди измождены, многие больны. Одни цепляются за надежду, что их оправдают, другие уже смирились с худшим. Они воевали, страдали, а теперь их считают врагами. Это место, где даже те, кто выжил в фашистском аду, могут сломаться — от безысходности, от страха, от осознания, что Родина им не верит.

Начальника лагеря майора Терехова Шелестов до обеда так и не смог застать в своем кабинете. Дежурный все время ссылался на различные дела майора и при разговоре бледнел перед подполковником из главного управления НКВД. Оставалось надеяться на то, что и Терехов с некоторой опаской может относиться к негодованию подполковника из Москвы, с самой Лубянской площади. И Шелестов решился рявкнуть как следует на дежурного, чтобы тот срочно вызвал в кабинет майора Терехова.

Начальник лагеря явился через десять минут в грязных сапогах. Плечо его шинели было испачкано в извести, а во взгляде было озабоченное выражение. Майор хотел было отдать честь, как и положено, но ладони у него были тоже в извести и даже в саже. Прикладывать грязную руку к головному убору для отдания чести было, мягко говоря, по армейским законам просто неприлично. Майор вытянулся перед Шелестовым.

— Прошу извинить, товарищ подполковник, я не знал, что вы меня ищете, я думал, что вы прибыли по своему делу и им занимаетесь. Разрешите, я хоть умоюсь, а потом мы побеседуем.

С помощью миловидной помощницы, девушки с сержантскими погонами, он снял шинель и ушел в смежную комнату. Шелестов тоже снял шинель и уселся за приставной стол ожидать Терехова. Закурив, он принялся осматривать кабинет. Стены обшиты струганой рейкой, стол и стулья явно самодельные, кустарного производства. Но сделаны качественно и даже красиво. Видать, Терехов сюда прибыл из ГУЛАГа и сумел и здесь организовать быт, пользуясь трудом и умением «сидельцев». На стенах, судя по следам и оставшимся гвоздям, совсем недавно что-то висело. То ли украшения, то ли картины, а может, красивое оружие: какие-нибудь сабли, кинжалы, пистолеты.

Вошел Терехов, умытый, причесанный, подтянутый, только какой-то исхудавший, с ввалившимися щеками. Он подошел к двери и крикнул своей помощнице, чтобы принесла чаю, закрыл дверь и уселся за свой стол.

— Не чаи нам с вами распивать надо, товарищ майор, а делом заниматься, — недовольно отозвался Шелестов.

Майор странно посмотрел на гостя, окинул взглядом орденские планки, нашивки за ранения, потом глянул на свои наручные часы и с каким-то терпеливым сожалением ответил:

— Ну чаю мы все-таки с вами попьем, товарищ подполковник. Хоть так немного согреемся. Я вот сегодня еще не завтракал, да и обед не предвидится. Так я вас слушаю!

— Согреемся? — прищурился Шелестов. — А вы знаете, какая температура у вас в бараках? Вы знаете, в каких условиях содержатся у вас люди, которым, кстати, не предъявлено еще обвинение, они не осужденные, а только подозреваемые, проверяемые? Они советские люди, офицеры, которые в большинстве еще и прошли ад фашистских лагерей.

— Знаю, товарищ подполковник, — кивнул Терехов, со спокойствием выдержав гневный взгляд московского гостя. — Третьи сутки у нас ведутся постоянные замеры температуры. Дров, чтобы топить печки, чаще не хватает, в стенах бараков дыры, а температура в помещении зависит не от того, сколько топить, а от того, как прекратить потери тепла. Завтра должны прибыть травяные маты и горбыль с пилорамы. Начнем своими силами утеплять стены. Дополнительные одеяла в пути, брезент на потолки для уменьшения потери тепла заказан. Больные, к сожалению, есть, и даже умершие. Двое умерших в прошлом месяце. И шестеро в больнице с воспалением легких. Выживут или нет, я не знаю. За последние четыре дня новых заболевших нет.

— Что вы мне все про какие-то последние четыре дня говорите? — сдерживая раздражение, спросил Шелестов.

— Так я здесь начальником всего четыре дня, товарищ подполковник, — спокойно ответил майор. — Полковник Хайлов, который был до меня, снят и куда-то переведен. Не знаю.

И только тут Шелестов обратил внимание, что у майора довольно приличный набор государственных наград. И количество планок на груди не меньше, чем у самого Шелестова. Четыре дня? Черт, вот ведь как неудобно получилось. Человек с первых дней окунулся с головой в работу, условия содержания улучшать. И раз предшественника сняли, значит, начальство в курсе проблем и помогает решать эти проблемы, а я явился тут с критикой, важный гусь из Москвы! Шелестов вздохнул и, собрав волю в кулак, улыбнулся через силу и сказал:

— Прошу меня простить, товарищ майор. Не разобрался в ситуации, вот и накинулся на вас с претензиями. Просто страшно за людей стало.

— Мне тоже, — кивнул Терехов. —