Последний шторм войны - Александр Александрович Тамоников

перемолола не только всю Европу, она перепахала, перевернула половину мира! Но не привела к тому, о чем грезили миллионы немцев. Оболваненные, одураченные, идущие за фюрером на смерть, погибшие, но так ничего и не достигшие. Да и не могли ничего достичь, потому что все это чистейшей воды утопия! И как же нас должны ненавидеть русские! И не потому, что мы проиграли, а потому, что мы их хотели уничтожить как народ. Пока мы шли вперед, я об этом не думал, а когда русские стали нас бить, до меня дошло, что они тоже люди, тоже хотят жить. И они не такие животные, какими их описывали лидеры рейха. Они во многом даже благороднее чистых арийцев, черт бы побрал эту спесивую касту! Устал…

Лагерь был новый, построенный всего полгода назад. Добротные деревянные бараки запирались на ночь, и территория лагеря патрулировалась солдатами конвойного батальона. Лагерь по периметру огорожен столбами с колючей проволокой, снаружи установлены несколько вышек с прожекторами, которые включались по мере необходимости. В остальное время в темное время суток лагерь освещался обычными уличными фонарями на столбах. Даже ворота не были сплошными, сколоченными из досок или сваренными из листового металла. Обычная деревянная рама и та же самая колючая проволока. Здесь, как и на вышках, стоял круглосуточный пост. Простая и надежная система изолирования.

Около четырех часов утра караульный на угловой вышке заметил чье-то движение в кустарнике метрах в пятидесяти от проволоки. Ночь была темная, на пасмурном небе ни звездочки. И под утро вдруг поднялся ветер, который стал разгонять тучи. Солдат уже замерзал в шинели и решил накинуть на плечи тулуп, когда вдруг в свете луны, на минуту показавшейся в разрыве туч, увидел, как кто-то двигается. Сначала ему показалось, что это собака, но почти сразу он увидел человека в ватнике, старой солдатской шапке и кирзовых сапогах.

Щелкнув тумблером, караульный, как и полагалось в подобных ситуациях, включил прожектор. Яркий луч, направленный на проволочное ограждение, скользнул к кустарнику, и человек тут же вскочил и бросился бежать. Возле оврага среди зарослей молодого осинника он исчез. И тут же тонким зуммером отозвался полевой телефонный аппарат.

— Что у тебя там, Зинченко?

— Человек какой-то к проволоке близко подошел. Лучом пуганул, он в сторону оврага убежал.

— Внимательнее там, не выключай прожектор, — приказал начальник караула, и сразу его голос стал тише и глуше, как будто он приказывал кому-то в караульном помещении. — Давай Игошина с собакой туда, а сам возьми пару человек из отдыхающей смены и на «полуторке» сгоняй к оврагу.

… Утром Шелестову передали сообщение из лагеря для немецких офицеров, в котором они были вчера с Сосновским. Начальник караула доложил, что ночью была проведена попытка проникновения в лагерь снаружи и имеется важная информация. Отправив Сосновского в другой лагерь, знакомиться с делами офицеров, Шелестов выехал на место происшествия.

Начальник караула, молодцеватый энергичный капитан Васильев, уже сменился, но ждал Шелестова, чтобы отрапортовать вместе с начальником. Максим был хмур не только потому, что не успел позавтракать и толком выспаться. Что-то уж слишком часто стали случаться в лагерях ночные происшествия. Начальник караула сразу перешел к делу, зная, что начинать надо с главного, а мелочи оставлять на потом.

— В четыре десять утра на вышке номер три постовой включил прожектор и направил его на прилегающую наружную территорию. Я сразу связался с ним по полевому телефону, и он сообщил, что в нескольких десятках метров видел человека в кустах. Под лучом прожектора человек попытался скрыться.

— «Попытался»? — сразу ухватился за это слово Шелестов. — Это значит, что скрыться ему не удалось.

— Никак нет, товарищ подполковник, не удалось, — чуть сконфуженно отозвался Васильев. — Убит при задержании. Точнее, застрелился он.

— Тьфу! — не сдержался Шелестов. — Когда же у нас бойцы и командиры войск НКВД научатся брать живым врага, научатся понимать, что только живой враг важен, мертвый никому и ничего не расскажет!

— Виноваты, товарищ подполковник, — чуть дернул недовольно плечами капитан. — Мы проводника с собакой пустили за ним, а потом догнали на машине. Мы даже не собирались стрелять, в переговоры вступили. А он что-то сжечь попытался. Ну я понял, что от важных улик избавляется. Тут мы и бросились на него, а он пистолет под подбородок, и… мозги наружу.

— Собака его не догнала? — уже спокойнее спросил Шелестов, понимая, что бойцы не виноваты.

— Догнала, — вздохнул Васильев. — Только он ее из пистолета. Хороший был пес Абрек. Один из лучших.

— Где тело?

— В холодном сарае лежит пока. Скоро приедет машина с представителем Управления НКВД, и труп отвезут на вскрытие. Будете смотреть?..

Тело лежало на полу, обильно усыпанном старой соломой. Солдатская плащ-палатка, на которой его сюда привезли и положили, вся пропиталась кровью. Спрашивать про то, каким оружием пользовался этот человек, было бесполезно. И так видно, что может натворить пуля из армейского ТТ на коротком расстоянии. Затылка у подозреваемого не было. Лицо бледное, глаза чуть прикрыты, рот раскрыт, и во рту виднелись желтые прокуренные зубы. «Простой сельский мужик», — подумал было Шелестов, но тут увидел, что на одном коренном зубе у убитого имеется коронка. Хорошая, добротная коронка. Никогда еще Максим не видел у простых селян таких коронок. Мосты видел, но чаще просто следы выпавших зубов. Ватник на левой руке изодран, и, по-видимому, сделали это зубы собаки. Колени обычных брюк из шерстяной ткани и ношеные кирзовые сапоги были в грязи. Значит прятался, где-то тайком пробирался. И локти тоже грязные, а вот ладони почти чистые. Берег руки или помыл в какой-то весенней луже. Хотя если его гнали прямо от проволоки, то не до мытья рук было человеку.

— Обычно из лагерей бегут, а это, кажется, пытался пробраться внутрь? — спросил Шелестов. — Редкий случай.

— Может, письмо хотел передать или подбросить в условное место, — предположил Васильев. — Он его-то потом и пытался сжечь, да не получилось. Ветер спички задувал, а спрятаться от ветра было негде.

Письмо, к счастью, оказалось целым: подгорел лишь один угол листка бумаги. Написано оно было по-немецки, хорошим почерком и явно не на коленке и не в лесу, а в доме за столом. Аккуратно уложив письмо в папку, Шелестов сначала позвонил Платову, попросил его принять и, когда тот согласился, сразу направился к нему. Комиссар госбезопасности уже ждал, и письмо незамедлительно отправили в лабораторию и к переводчику. А Шелестов начал рассказывать обо всех обстоятельствах происшествия. Платов слушал внимательно, не перебивая, глядя на собеседника пристально своими глубоко посаженными глазами, как будто впитывая ими информацию.

— И