Трагедия детской души. (К вопросу о самоубийствах среди школьной молодежи) - К. Теодорович

— „Бей меня еще, — говорил я сквозь слезы, — крепче, больнее, я негодный, я гадкий, я несчастный человек!“

— „Что с тобой?“ — сказал он, слегка отталкивая меня.

— „Нет, ни за что не пойду“, — сказал я, цепляясь за его сюртук. — „Все ненавидят меня, я это знаю, но ради Бога ты выслушай меня, защити меня или выгони из дома, Я не могу с ним жить, он3 всячески старается унизить меня, велит становиться на колени перед собою, хочет высечь меня. Я не могу этого, я не маленький, я не перенесу этого, я умру, убью себя. Он сказал бабушке, что я негодный, она теперь больна, она умрет от меня, я ... с ... ним ... ради Бога ... высеки ... за ... что ... мучать ...

Слезы душили меня, я сел на диван и, не в силах говорить более, упал головой ему на колени, рыдая так, что мне казалось, я должен был умереть в ту же минуту“.

Благодатные слезы облегчили исстрадавшуюся душу ребенка, в них нашел он исход первому порыву отчаяния, и он после „двенадцатичасового сна“ чувствовал себя здоровым.

Где после всего пережитого, после карцера, Николенька ищет впечатлений, которые дали бы ему хотя какой-нибудь материал для дальнейшего существования? Николеньке в этом трудно даже сознаться, и он предупредительно извиняется перед читателем. Сколько душевной боли, тоски и стыда вложено им в следующие слова, которыми он старается хотя сколько-нибудь оправдать себя:

„Не гнушайтесь, читатель, обществом, в которое я ввожу вас. Ежели в душе вашей не ослабли струны любви и участия, то в девичьей найдутся звуки, на которые они отозвутся. Угодно ли вам, или не угодно будет следовать за мной, я отправляюсь на площадку лестницы, с которой мне видно все, что происходит в девичьей...“

Отвлеченные думы Николеньки в карцере не могли удовлетворить его. Николенька живое существо, жаждущее „любви и участия“. И вот он за этой любовью, участием из карцера пробирается к девичьей. Угодно ли это ему, читатель?.. Нет; но туда толкает его печально сложившаяся вся прошлая жизнь, и остановить он себя изломанный, исстрадавшийся не может.

Но как ни странно, и в этой чрезвычайно узкой сфере наблюдений, „в девичьей“, душа Николеньки нашла здоровую пищу. Здесь впервые зародилась у него мысль о самопожертвовании.

Если наряду с девичьей мы остановим свое внимание на том, что интересовало Николеньку в отроческие годы из мира отвлеченного и что побуждало его спасаться в девичью, то увидим, что вопросы „о назначении человека, о будущей жизни, о бессмертии души“, попытка уяснить их, не покидают его; мысли о стоицизме, эпикуреизме, скептицизме, которые он сознал в своей душе „прежде, чем знал о существовании философских теорий“, особенно — скептицизм, доводят его „до состояния близкого к сумасшествию“.

Сознание в это время у Николеньки работает очень сильно. — „Склонность моя к отвлеченным размышлениям, — говорит он, — до такой степени неестественно развила во мне сознание, что часто, начиная думать о самой простой вещи, я впадал в безвыходный круг анализа своих мыслей, я не думал уже о вопросе, занимавшем меня, а думал о том, о чем я думал. Спрашиваю себя: о чем я думаю? я отвечал: я думаю, о чем я думаю. А теперь о чем я думаю? я думаю, что я думаю, о чем я думаю, и так далее. Ум за разум заходил...“

Кому же непонятно, что эта усиленная преждевременная работа сознания плодам всего того, что должен был пережить Николенька; но одиночество и карцер сыграли здесь наибольшую роль4.

Что же дала Николеньке эта усиленная преждевременная работа?

— „Из всего этого тяжелого труда, — говорит он, — я не вынес ничего, кроме изворотливости ума, ослабившей во мне силу воли, и привычки к постоянному моральному анализу, уничтожившей свежесть чувства и ясность рассудка“.

В последние годы отроческой жизни Николеньки, которую он называет „пустынею“, встреча с Нехлюдовым и знакомство с его взглядами, сущность которых составляли „восторженное обожание идеала добродетели и убеждение в назначении человека постоянно совершенствоваться“, были благодатной росой, освежившей его. Под влиянием этих взглядов в душе его зарождается голос раскаяния и страстное желание совершенства. Ему кажется, что нет ничего легче и естественнее, как „оторваться от всего прошедшего, переделать, забыть все, что было, и начать свою жизнь со всеми ее отношениями совершенно снова“.

Николенька под влиянием убеждения, что чрезвычайно легко повернуть жизнь свою к лучшему, не спешит приняться за работу над собою; но чем дальше, тем все более и более замечает он, что ему, напр., трудно удержать то настроение в себе, которое желательно было бы ему сохранить на всю жизнь; что достаточно бывает самой незначительной причины, чтобы его доброе расположение рассеялось, как дым. После исповеди он находит свое платье не перешитым; это до такой степени разозлило его, что он забыл все данные пред исповедью обещания и нагрешил еще более. Он видит также, что то, что кажется ему в нем хорошим, совершенно в ином виде представляется другим. Рассказав извозчику по пути из монастыря после второй исповеди о том, с какою целью он ездил в монастырь, и думая, что извозчик о нем теперь самого лучшего мнения, он слышит от него: „барин, ваше дело господское!..“ — „Он меня не понял“, — старается убедить себя Николенька. Он замечает также, что не в состоянии он, сделавшись студентом, осуществит своей давнишней мечты, — отказаться от собственных дрожек и не пользоваться человеком, как прислугою.

Эти явления жизни Николеньки мало-по-малу раскрывают ему глаза на то, что ему предстоит тяжелая борьба с самим собою, и что сил для этой борьбы в нем нет. В минуты сознания своего бессилия он, втянутый званием студента в новые связи и отношения, нисколько не подготовленный всем прошлым к той полной свободе, которая сразу ему была предоставлена со дня поступления в университет, стремится заглушить свое острое горе вином, разгулом и картами.

С этого момента жизни Николеньки открываются широкие горизонты для освещения всего последующего, вплоть до последнего его бегства, но это выходит уже за пределы поставленной в заглавии мною задачи.

Если мы теперь оглянемся на прошлую жизнь Николеньки, то увидим, что, будучи ребенком, он жил любовью и попечением своей матери; когда же он сделался учеником, его заперли в ненавистную классную, разъединили с матерью и побудили, за отсутствием в классной содержательного, интересного, обратиться к мечте; зубрение, наказания, среда портили мальчика, и