Трагедия детской души. (К вопросу о самоубийствах среди школьной молодежи) - К. Теодорович

К. Теодорович

Трагедия детской души. (К вопросу о самоубийствах среди школьной молодежи)

Следует строго разграничивать самоубийц вообще от самоубийц из учащейся молодежи, потому что в жизни последних имели в большинстве случаев значение на трагическую развязку те влияния, которые или совершенно отсутствовали или имели меньшую силу в жизни первых. Учитель, школа, единица, карцер, все это, равно как и их значение в развитии человека, совершенно может быть неизвестно, или известно только в некоторой степени, самоубийце не ученику.

Это разграничение, усвоенное мною, дает возможность моему воображению тела самоубийц, безвременно погибших учениц и учеников, снести на отдельное громадное кладбище и здесь уложить их, покрыв зеленым дерном. Мне бы не хотелось, чтобы возле этого необыкновенного кладбища прохожий остановился только с тою целью, чтобы прочесть надпись над воротами, которые единственно украшают кладбище, так как ни валов ни стен вокруг его нет; но мне бы хотелось, чтобы, прочтя надпись: „Кладбище самоубийц учащейся молодежи“, прохожий заглянул на него и в головах не вынесших жизни и простившихся с нею, на столбе, на особой дощечке, нашел написанной причину самоубийства.

В поисках за этой причиной работают литераторы, ученые (самостоятельно и на съездах), деятели просвещения, периодическая печать: но, к сожалению, все то, что высказывают эти работники, носит случайный характер. Сколько я ни вчитывался во все то. что писалось, и ни всматривался в то, что предпринималось, чтобы предупредить самоубийства среди школьной молодежи, все это отличается, кроме случайности, неопределенностью, в которой очень часто сказываются противоречия. Но старому русскому обычаю, как всякий вопрос, так и вопрос о самоубийствах учащихся, литераторами решается сплеча; каждый из них спешит указать ту причину, которая ему кажется более основательной. Ученые сознают, что такое решение шатко, и потому высказывают пожелания, чтобы были изучены те обстоятельства, которые привели молодое существо к могиле. От благих пожеланий, которых в каждом из нас достаточно, чтобы вымостить ад, и которых в нас может быть не решатся даже заподозрить, до осуществления их, как известно, далеко. Пожелания остаются пожеланиями, а число самоубийств между тем растет.

Когда я читаю или слышу о самоубийце ученике или ученице, невольно в моей памяти шаг за шагом развертывается картина жизни Николеньки, героя „Детства“, „Отрочества“ и „Юности“; того Николеньки, который, превозмогая происходящую всю жизнь в нем борьбу, нашел в зрелом возрасте в себе все-таки силы, зовущие его к труду, к жизни, несмотря на то, что постоянная неудовлетворенность влекла его к совершенно противоположному, — воспользоваться ружьем, которое он брал для охоты, или перекладиной между двумя шкапами1. Корень такого душевного состояния, поистине трагического, мы должны искать еще в младенческих годах жизни Николеньки и первые проявления у него желания покончить с собою  — там же.

Солнцем, согревающим и освещающим первые детские годы Николеньки, была его мать. В воспоминаниях о ее ласке, участии он не только в детстве, но и в последующие годы, даже и в зрелом возрасте, находил отраду, успокоение. Эти воспоминания дали возможность ему всего лишь раз в жизни в восхищении воскликнуть: „счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства!“

— „Maman говорит с кем-нибудь, — передает Николенька, — и звуки голоса ее так сладки, так приветливы. Одни звуки эти так много говорят моему сердцу!.. Чувствуешь, бывало, впросонках, что чья-то нежная рука трогает тебя; по одному прикосновению узнаешь ее и еще во сне невольна схватишь эту руку и крепко-крепко прижмешь ее к губам... Мамаша сидит подле самого меня; она трогает меня; я слышу ее запах и голос. Все это заставляет меня вскочить, обвить руками ее шею, прижать голову к ее груди и, задыхаясь, сказать:

— Ах, милая, милая мама, как я тебя люблю!..“

От скольких бурь житейских и несчастий сохранила эта любовь Николеньку, известно только ему самому; но сколько невзгод и страданий также предупредила бы эта материнская любовь в его жизни, если бы самой матери, хотя бы во время ее краткого существования, наперекор обычаю того времени, было предоставлено право уделит немного больше времени заботам о своем дитяти?!...

Большую часть дня, почти целый день, Николенька может только мечтать о своей любимой маме. Он сидит в „ненавистной“ для него классной комнате. Карл Иванович, учитель, поправляет лист с диктовкой. Николенька смотрит в сторону и видит на террасе „черную головку матушки“ и слышит оттуда „говор и смех“. Станет ему досадно, что он не может там быть, и думает: „когда же я буду большой, перестану учиться и всегда буду сидеть не за диалогами, а с теми, кого я люблю?...“

Николеньке желательно было материнское попечение, но он всем укладом жизни был удален от него. Его поднимает с постели, как бы невзначай, „хлопушкой“ Карл Иванович: большую часть дня он проводит с ним и или зубрит и отвечает то. что совершенно ему неинтересно, и что интересным не может сделать для него, по своей неразвитости, Карл Иванович, или пишет диктант и слушает, как сердится на него за погрешности тот же учитель, или стоить до боли в спине и ногах на коленях.

Как все это резко отличается от того, что Николенька видел от своей матери!.. Нежная, ласкающая ее рука, которую так приятно чувствовать на себе даже во сне, и „хлопушка“ Карла Ивановича, которая так грубо разрушает сновидения, может быть даже сновидения, в которых центральной фигурой является любимая мать; нежный взгляд матери, ее приятный голос, и суровый взор Карла Ивановича, его частое ворчание и даже наказания.

Все то, что получал от Карла Ивановича Николенька, а все это — как похоже было на „хлопушку“, не могло нравиться ему, а раз не нравилось, то поселяло в его чуткой, восприимчивой душе недовольство. Это недовольство побуждало его на первых порах при первой возможности переноситься помыслами за пределы классной комнаты.

После урочных часов Николенька проводит время в обществе того же Карла Ивановича, который был теперь уже несколько добрее, в обществе гувернантки Мими, от которой кроме упреков он ничего не слышал, которая, по его словам, была причиной всех его несчастий, брата Володи, с которым он имел мало общего, девочек — сестры Любочки и Катеньки, дочери Мими, няни Наталии Савишны, которые способны были расположить его к чувствительности, и лакея Николая, от которого он усвоил изречение „перемелется — мука будет“, так много раз, по его сознанию, спасавшее его в жизни.

Среди этих лиц, окружавших Николеньку, мы не видим отца, влиянию