На утренней заре - Григорий Иванович Барыкин

— Ружье отдам только вашему отцу, — ответил я. — А теперь марш домой.

Мне оставаться у Кошевой ямы не было смысла. Собрав вещи, на попутной машине мы с ребятами выехали в Семигорск.

А. ДЕМЕНТЬЕВ

СЕМЬ КИЛОМЕТРОВ

В лесу гулко прокатился выстрел.

«Ага. Вот он», — Василий Горохов свернул с дороги и чуть не бегом направился в сторону выстрела. Ветки деревьев хлестали по лицу, цеплялись за одежду, но он не обращал внимания на это. В редком осиннике Василий заметил спину колхозного конюха Лаптева.

— Стой! — крикнул Горохов. — Сто-о-ой!

Лаптев испуганно метнулся в сторону и побежал в глубь осинника.

— Сто-ой! Не уйдешь! Василий кинулся вдогонку. Споткнулся о поваленное дерево, упал, но живо поднялся и едва не вскрикнул от боли в колене. Острый сучок разорвал штанину, по ноге стекала кровь. Треск веток впереди быстро затих. Ушел… Теперь его, конечно, не найти. Лес огромный.

Морщась от боли, Горохов сделал несколько шагов и остановился. В десяти метрах от него что-то судорожно забилось: темное, большое. Василий, прихрамывая, направился к этому месту. В траве лежала забрызганная кровью дикая коза. Она попыталась подняться и не смогла.

«Так вот в кого стрелял мерзавец!» Ну, сегодня уж он ему не простит, припрет к стенке…

Василий ненавидел этого человека. Есть в нем что-то такое, что сразу вызывает неприязнь. На людей никогда не смотрит, глаза вечно бегают по сторонам, говорит отрывисто, хрипло и обязательно с издевкой.

Как-то Горохов спросил:

— Ты что, Герасим, все с ружьем ходишь?

Лаптев метнул на него острый взгляд и тут же отвел свои маленькие колючие глаза в сторону.

— А тебе что за дело? Ты пока не инспектор.

— Ошибаешься. Меня утвердили общественным инспектором. Охота еще не разрешена, вот я и интересуюсь, для чего ты ружье таскаешь. Смотри — оштрафую тебя.

— Сначала застань, а потом говори. Начальник…

— Застану, — пообещал Василий.

Он был твердо уверен, что Лаптев браконьер, но доказать этого пока не мог. Не будешь же ходить за ним по пятам и подсматривать. Да и Герасим не такой простак. Во-первых, он не станет оповещать, что я-де пошел на охоту, которая сейчас еще не разрешена, а во-вторых, если заметит, что за ним кто-то следит, конечно, стрелять не будет.

И все-таки Герасим попался.

— Вот я и застал тебя, — сказал ему Горохов.

Лаптев, узнав голос Василия, вздрогнул, но тут же выпрямился и едко усмехнулся:

— Ой ли? Какой скорый. Кто-то ловит зайчишек, верно. А я при чем? Я зайца из петли вынимаю, отпустить хочу. Видишь, он еще живой. А может, петлю-то поставил ты?

Он нагнулся к зайцу, бившемуся в петле, и освободил его. Зверек заковылял в кусты.

— Вот так, Васька, — съехидничал Лаптев. — Докажи теперь. Свидетелей у тебя нет, в лесу мы одни.

Он насмешливо посмотрел на растерявшегося парня, вынул кисет и не торопясь принялся свертывать козью ножку. Лицо его помрачнело.

— Ты, Васька, брось за мной шпионить, добром говорю. Я твоих шуток не потерплю.

— Не пугай, не из пугливых. А безобразничать в лесу не дам, так и знай.

Горохов сердито сплюнул и пошел прочь. Ему было досадно: ловко обошелся с ним Лаптев. Да еще и высмеял. Но попадется, все равно попадется.

И Герасим попался во второй раз. Было это на озере. Василий, сам страстный охотник, просидел утреннюю зарю в тростниках, добыл пять уток, и так как птица почти перестала летать, решил выходить на берег. Все другие охотники, сколько их было на озере, тоже не стреляли. Заря кончилась. И только от небольшого островка, почти на середине озера, время от времени доносились выстрелы. Там кто-то устроился очень удачно: утки то и дело кружили над островком и садились на воду вблизи.

«Посмотрю, кто такой удачливый», — решил Василий. Островок лежал на пути. Подъезжая, Горохов увидел среди деревянных чучел десятка два битых уток. Они плавали вверх брюшками. Было тихо, и потому охотник не боялся, что птиц отнесет ветром.

— Эй, кто здесь охотится? — закричал Василий.

Из тростников выглянула ухмыляющаяся физиономия Лаптева.

— Я, паря, я. Аль не признал?

Горохов чуть притормозил лодку.

— Как не признать? Кто же, кроме браконьера, столько дичи истребит? Норму знаешь?

— Знаю, Васька, знаю: десяточек.

— А у тебя сколько? Десятка два, не меньше.

— Да ну? — искренне удивился Лаптев. — А я думал и десятка-то не наберется. Не грамотен, вот, значит, ошибочка и вышла. Больно уж птица хорошо идет. Так и валится к чучелам.

— Ошибочка? Вот на эту ошибочку мы протокольчик и составим. И свидетели найдутся. Придется тебе, Герасим, научиться считать до десяти, а тогда уж на охоту ходить.

Лаптев изобразил на лице сначала тревогу, а потом раскаяние.

— Васенька, голубчик, — запричитал он. — Не губи ты мою душу. Бес попутал. Прости меня грешного. Век буду за тебя бога молить… Пожалей, Васенька.

Горохов сначала удивился, но потом сообразил, что тот просто издевается над ним.

— Ну, довольно. Мы не в цирке. Не разыгрывай из себя шута.

Герасим хихикнул и вдруг заорал:

— Ты чего ко мне привязался, лешак? Сунься только, голову раздроблю. На озере охотничают многие. Кто этих уток настрелял — неизвестно. Да подавись ты ими, окаянный.

Он яростно ударил веслом по воде и выгнал из тростника свой легкий челнок. Не обращая внимания на окрики Василия, Герасим поплыл к берегу. Парень попробовал догнать его, но где там.

Тяжелая лодка сразу же отстала от легкого челнока Лаптева. Так и ушел браконьер во второй раз от ответственности.

И вот третья встреча, опять в лесу. Подстрелил дикую козу. На этот раз он бы не ушел от Василия, не случись дурацкого падения.

Раненая коза билась в траве, пытаясь подняться. Горохов смотрел на нее и думал о том, как поступить. Оставить животное в лесу, наверняка погибнет: прикончат волки или вернется и добьет ее тот же Лаптев. Впрочем, вряд ли: он, кажется, порядком напуган.

Василий склонился над козой. Эх, была не была, надо попробовать. Он поднял ее, прижал к себе и понес. Нести было неудобно да еще мешало разбитое колено. Коза дергалась, хотела освободиться. Горохов сильнее прижимал ее к себе.

— Выйти бы только на дорогу, — сказал он вслух самому себе, — а там уже доберусь.

Вскоре деревья чуть расступились, и Василий вышел на проселочный тракт. Семь километров он прошел бы шутя за час. В армии приходилось делать марши и побыстрее. Но вот колено, кажется, разболелось не на