Письма из Тольятти - Виль Липатов

«Прославление роли важности труда для коллектива вызывает совсем другой отклик и результат, чем прославление прибыли и ее необходимости…» Это он, объективный человек, имеющий возможность сопоставлять, сравнивать, проводить параллели, вызывает у нас энтузиазм астронома, уверенного в существовании звездного скопления, но еще не нашедшего его… Конечно же, конечно! Советские социологи давно доказали, что в социалистическом обществе оплата труда (при всей ее преогромной важности) зачастую решающей роли, оказывается, в заинтересованности трудом не играет, что из всех преходящих и непреходящих факторов главным являются интересность, занятость, престижность – вот оно, наше кровное! – работы.

…И вот мы приходим на ВАЗ рано, словно работаем на конвейере, и вот сидим на дерматиновом диване за пять-шесть минут до начала первой смены… Друзья-харьковчане еще не проснулись, по-прежнему похрапывают, Костя и Миша привычно ссорятся над шахматами, но уже в цехе-гиганте произошли заметные изменения; зафиксировав их, выколотил о каблук выкуренную трубку Слава Меньшиков, надела – чуток набекрень и лихо – свою необычную шляпу Галина Чистова, Папуля прохаживается вдоль конвейера шагом ротного командира, мастер Юрий Семенович (ему всего двадцать пять, он, как видите, моложе Папули) шагает с ним рядом, чуточку отставая и как-то забавно кренясь набок. Мастер и Папуля, как повсеместно выражаются на ВАЗе, «создают производственную обстановку», то есть проверяют наличие инструмента и комплектность деталей, из которых предстоит собирать автомобили; лица у них серьезные, даже суровые, как у хирургов перед сложнейшей операцией.

Пахнет в цехе не то ацетиленом, не то специальной краской; к этому запаху примешивается специфический вазовский запах, доселе нам неведомый; сквозь прозрачный синтетический потолок пробивается радужный свет; уже бегут по «проспектам» и «улицам» цеховой громады автопогрузчики и рабочие «Жигули», уже на невзрачном перекрестке переругиваются два водителя, один из которых первым сделал поворот, хотя имел помеху справа; и уже в абстракционистском разноцветье и сложности конвейера движется, разговаривает, смеется и гневается Его Величество рабочий класс, пришедший на завод в гомерическом количестве: несколько тысяч одновременно. И уже слабенько потрескивают куда-то тщательно запрятанные радиодинамики.

– Будите болельщиков-бильярдистов! – сурово приказывает Папуля. – Черти окаянные, опять наверняка не позавтракали… Будите, будите, не церемоньтесь…

На расталкивание харьковчан уходит целая минута, они наконец продирают удивленные глаза: «Где это мы? Почему?» – затем на заспанных, измятых лицах появляется нечто осмысленное: «Ах, да! Начинается рабочий день!»

Бородатый здоровяк Слава Меньшиков носит чуточку торжественное звание «дефектчик», возле него уже щебечет крошечная девушка из отдела технического контроля – существо в бригаде постороннее и, по мысли администрации бригады, враждебно-чуждое, хотя – вот она, жизнь! – по серым глазам контролера Веры Федосеевой, техника-автомобилестроителя, ненависти и враждебности к дефектчику Славе Меньшикову и его друзьям не заметишь. Напротив, Вера старается заглянуть в невозмутимое лицо Славы и весело попискивает:

– А почему вы вчера не были на танцах, Вячеслав? Танцы выдались такие удачные, такие удачные, что… Просто не знаю, какие… Вы опять, наверное, сидели над своей противной теормеханикой?

– Опять! – с пустой трубкой в зубах, по-своему иронически отвечает Меньшиков. – Теормеханика – тот же сопромат. Сдашь – жениться можно…

– Жениться! Ах, ах, как вы смешно говорите, Вячеслав!

Между тем оживает и заводское радио – сначала слышен проверочный щелчок, потом бумажное шебуршанье, а уж затем бодрячок диктор начинает знакомое:

– Доброе утро, дорогие товарищи! Поздравляем с наступающим рабочим днем, желаем хорошего настроения, больших и радостных трудовых достижений.

Льется спокойная и приятная музыка, несколько секунд конвейер неподвижен, и члены бригады проделывают то, от чего мы ежедневно по утрам приходим в недоумение и восторг… Они становятся в кружок, голова к голове, то есть так, как это делают хоккеисты перед ответственным матчем, и что-то клятвенно шепчут, что-то полумистическое произносят, кого-то или что-то гипнотизируют… Беда в том, что нас в «хоккейный» кружок систематически не приглашают, а мы люди гордые – сами не лезем, а только со стороны наблюдаем за колдовски загадочным действом. Семидесяти секунд шептанья достаточно для того, чтобы прояснились лица друзей-харьковчан, шляпка на Галине Чистовой оказалась сидящей совсем набекрень; Неля Губанова – рабочая косточка – деловито хмурит рисованные брови, Слава Меньшиков прячет трубку в карман комбинезона, а контролер ОТК. Вера Федосеева достает что-то блестящее, стеклянно-металлическое, ясно приспособленное для проверок, контроля и устрашения. С мастером Юрием Семеновичем тоже произошла перемена – все заняли законные на сегодня рабочие места, а он, напротив, сел за шахматный столик и неторопливо расставил смешанные обиженным Костей фигуры.

– Пошел конвейер! Пошел!

Двухкилометровая махина на самом деле пришла в движение – поплыли разноцветными ладьями полуготовые и почти готовые автомобили, приглушенно зазвенел металл, взвывали гуще моторы «Жигулей» и автопогрузчиков на проспектах и улицах завода, запели, зашипели и завыли электрические и пневматические гайковерты… Звуки ВАЗа, как и запахи, ни с чем знакомым сравнить нельзя, следовательно, описать невозможно; их надо специально послушать, чтобы узнать, как разноголосно, но не утомительно погуживает автогигант.

– Шайбу, братцы, шайбу! – «хоккейным» голосом призывает Папуля, держа на отлете самый крупный и тяжелый в бригаде гайковерт. Папуля, как было сказано, бригадир, но он имеет рабочее место; чаще всего выбирает для себя наиболее трудоемную операцию, так как умеет выполнять на конвейерном этапе бригады все производственные операции.

– Поехали, поехали, мальчики, поехали! – подбадривает Папуля ребят. – Шайбу, братцы, шайбу!

В свои двадцать семь лет, пройдя суровую армейскую школу, Папуля идет по жизни уверенным чеканным шагом – учится на последнем курсе политехнического института, по этой причине давно мог бы работать мастером, но по тайным стратегическим соображениям этого предложения пока не принимает.

– Шайбу, братцы, шайбу! Мо-лод-цы! Мо-лод-цы!

Жадно, внимательно, плотоядно следим мы за работой бригады… Ну к чему же, к чему приводит монотонность, чем чревата напряженность однообразного беспрерывного труда, на каком этапе на лицах ребят появятся скука, отвращение, печаль мышечной усталости? И когда, наконец, исчезнут эти улыбки, полуулыбки, улыбочки, шуточки и прибауточки, которыми парни и девушки то и дело обмениваются. А ведь это так и есть… Миша Сметании деланным басом объявляет во всеуслышание, что Костя Варенцов обыграет его в шахматы только после того, как Слава Меньшиков сбреет бороду, а в ответ на это Костя – он слегка заикается – ворчит обиженно:

– Т-тебе бы все ост-т-т-рить, а сам сицилийскую с Нимцовичем путаешь… Т-ты, птенец ж-ж-елторотый, а от страху п-проиграть хорошо подумать не разрешаешь… А Слава? Не вечно же ему при бороде ходить? Так что п-п-пого-ди еще, п-п-огоди!

Сергей Уваров – один из харьковчан, окончательно проснувшись, косится на Галю Чистову и при удобном случае старается быть к ней поближе:

– Хорошая шляпа, Галка, очень, поверь, хорошая!.. Такой на ВАЗе не найти… Нет! И к лицу тебе, Галка, а не сходить ли нам сегодня на велогонки?..

Неля Губанова – рабочая косточка – свою производственную операцию производит аккуратно, незаметно, чистенько, словно миниатюру рисует; движения у нее экономные, как будто она боится что-то расплескать внутри самой себя; лицо деловитое, но губы – в усмешке. Неле интересно, чем дело кончится с приглашением Гали Чистовой на велогонки. Она, наконец, даже изменяет своей обычной несловоохотливости.

– На велогонках Сережа сатанеет, – сдержанно сообщает она. – Никого и ничего, кроме велосипедистов, не замечает…

Час прошел – два, а ребята продолжают работать по-прежнему легко, свободно, словно играючи, словно танцуя некий танец, поставленный пресыщенным танцмейстером; улыбки и полуулыбки не кончаются, а, наоборот, набирают силу, так как конвейер уже работает на «всю катушку», и потому голоса ребят повышаются, шутки становятся крепче, решительнее.

Брака в работе на протяжении двух часов почти нет, и дефектчик Слава Меньшиков, оперевшись спиной на металлическую стойку, тщательно набивает «Нептуном» вместительную трубку, контролер ОТК Вера Федосеева следит за каждой машиной, но стоит рядом со Славой, так как и отсюда опытный глаз все неладное заметит.

– Не понимаю я людей, – философствует она, – которые принципиально отрицают танцы… А где вырабатывается легкость и грациозность движений? Где люди учатся корректности? А с чего начинается понимание серьезной музыки… Ой, Слава, этот глушитель плохо подогнан… Отлично, Слава, глушитель на месте, но отчего вы… отрицаете танцы?