Ватажники атамана Галани - Владислав Хапров

В то время я уже четвёртый год состоял на службе в Полицмейстерской канцелярии в должности писаря и толмача.

Родитель мой Сергей Кондратьев происходил из сословия не дворянского, а подлого. Был он холопом боярина Безобразова. И чистить бы ему сапоги да подтирать гузы того боярина до старости лет, если бы он от природы не был наделён немалыми способностями к изучению иностранных языков. Боярин же, служивший в Посольском приказе, заметив, как быстро мой батюшка усваивает заковыристые иноземные слова, сделал его своим толмачом, потому как самому ему языки учить было недосуг.

Государь Пётр Алексеевич во время Великого посольства приметил толкового холопа и убедил Безобразова дать батюшке вольную. За пятнадцать лет службы в Посольском приказе родитель мой объездил чуть ли не всю Европу, бывал в Персии и Турции. К сорока годам он дослужился до дворянина, а когда вышел в отставку по болезни, выхлопотал себе поместье под Брянском с маленькой усадьбой и деревенькой в сорок душ крестьян.

До восемнадцати лет я воспитывался в отчем доме вместе с двумя братьями. Пока они забавлялись тем, что дубасили деревенских пацанов, а те их, я усиленно корпел над науками. Не то чтобы мне было особенно по душе учиться, хотя я страсть как любил читать всякие книжки о путешествиях и далёких странах. Но батюшка сказал мне:

— Твои братья послужат государю и отечеству шпагой. Ты же к воинским наукам склонности не имеешь, зато быстр разумом, хоть и ленив как вошь. А потому буду тебя готовить к службе на поприще науки, ничуть не менее почётной, чем военная.

Так, частенько бывая бит розгами за леность и нерадивость, я выучил англицкий, голландский и персидский языки, историю, географию, латынь, а так же арифметику, геометрию и физику.

Когда наступило время поступить на службу, я уезжал на смотр дворянских недорослей в Петербурх, в полной уверенности, что отправлюсь продолжать образование в Европу, а когда вернусь, стану учёным как сэр Исаак Ньютон или путешественником и открывателем новых земель как Колумб и Магеллан, или ещё кем-нибудь в этом роде.

Смотр проводил лично государь Пётр Алексеевич. Дьяк выкрикивал по тетрадке имя, а государь, задав недорослю несколько вопросов, ставил пометки напротив его имени. Тех, кто постарше сразу отправляли на службу в армию или на статские должности, а средних и младших за море в науку.

Когда подошла моя очередь, Пётр Алексеевич строго посмотрел на меня с верху вниз и по-интересовался:

— Грамоту, арифметику знаешь?

— Знаю государь, — ответил я.

— Каким ещё наукам обучен?

Я перечислил.

— И языки иноземные знаешь?

— Да, государь: англицский, голландский, персидский и латынь.

— На каком поприще желаешь служить отечеству?

— На поприще зарождающейся науки российской.

— Похвально, коли не врёшь.

Пётр Алексеевич тут же проэкзаменовал меня и, оставшись доволен, хотел было написать соответствующую резолюцию, но тут стоявший рядом генерал-полицмейстер Антон Мануилович Девиер обратился к государю:

— Гер Питер отдай мне сего вьюноша. Куда ему ещё учиться. Он итак напичкан книгами, того и гляди голова треснет. В Полицмейстерской канцелярии позарез нужен человек знающий языки. В порту часто грабят иноземных моряков. Они приходят жаловаться, а тамошние подьячие по-русски то двух слов связать не могут.

— Ну что ж, забирай, коли надо, — с сожалением ответил государь.

Радость моя тут же сменилась глубоким унынием. После смотра я принялся умолять батюшку дать на лапу какому-нибудь эскулапу, чтобы тот признал меня больным, увечным или помешанным, освободив тем самым от службы. Но тот упёрся:

— Сын, — сказал он. — Не гоже здоровому юноше жить в лености за родительский счёт. Ибо от такой жизни человек тупеет и становиться похож на свинью, способную только жрать и сношаться. Помнишь что сказано в показаниях к житейскому обхождению «Юности честное зерцало». — И он процитировал, — «Всегда время пробавляй в делах благочестных, а празден и без дела отнюдь не бывай, ибо от того случается, что некоторые живут лениво, не бодро, а разум их затмится и иступится, потом из того добра никакого ожидать можно, кроме дряхлого тела и червоточины, которое с лености точно бывает».

Итак, в течении четырёх лет, горбясь за полуразвалившимся столом, я писал и переписывал бумаги, записывал на допросах показания воров и убийц, а так же переводил жалобы ограбленных или покалеченных иноземных моряков.

Первые два года моей службы в Полицмейстерской канцелярии начальствовали дьяк Степан Тихменев и премьер-майор Лука Мясоед. Последний был человек до предела грубый и бесчестный. Службу свою справлял из рук вон плохо. Отпускал воров за откупные, а так же вымогал деньги у торговых людей. Вызывал из тюрьмы колодника будто бы для проверки пыточных речей, и нашёптывал тому оговорить известного ему купчину. В полночь врывался в его дом с командой солдат. Хозяин с перепугу давал ему деньги, да и сам премьер-майор хватал что захочет. Бедолагу привозили на съезжий двор и сначала пытали доказчика, пока тот не признавался, что обвинял купца напрасно, за что получал полтора десятка ударов кнутом и три целковых.

Лука Мясоед сразу окрысился на меня. Обзывал не иначе как Кондрашка и противно так тряс руки. И совсем возненавидел, после того как на допросе работных людей купца Холодкова, убивших своего хозяина за то, что тот отказался платить им жалование, меня угораздило стошнить на его парчовый, расшитый серебром кафтан; я участвовал в допросе впервые и непривычен ещё был к виду пыток. После этого случая на меня щедро посыпались ругательства и затрещины за леность, рассеянность и тупость.

Однако, во всём остальном жизнь в Питербурхе мне пришлась по душе. Больно уж город был чудный, какие мне приходилось видеть раньше только на книжных гравюрах. Палат каменных видимо невидимо. И все в голландском стиле выстроенные. Река Нева показалась мне необычайно широкой и не шла ни в какое сравнение с маловодной Десной на берегах которой я вырос. По реке плыли огромные корабли, с распущенными парусами. На Адмиралтейской верфи день и ночь стучали молотки. Спуск каждого корабля отмечали праздничным гуляньем. Палили из пушек так, что закладывало уши. Вечером в небо взмывали красивые цветные фейерверки, и сам великий государь шатался по улицам пьяный, аки простой мужик. Когда же случалась очередная виктория русского оружия, праздники и вовсе не прекращались неделю.

Как-то после одной из таких викторий, одержанной фельдмаршалом Шереметьевым, я, возвращаясь с Мытного двора, повстречал государя Петра Алексеевича на Невском проспекте. Он, в дурном, с похмелья, расположении духа, спешил в Адмиралтейство, сопровождаемый трепещущей свитой. Я зазевался и не достаточно скоро снял шляпу, за что государь приласкал меня своей тяжёлой дубовой тростью, поучая: