Тысячеликий демон - Ростислав Левгеров

Ашант решил остановиться на ночлег в узкой балке, по дну которого протекал наполовину заросший рогозой ручей. Млада совсем чуть-чуть не дошла до ручья, её донес на руках сам Ашант.

Всё ее тело, особенно ноги, болело и ломило. Сквозь сон она смутно видела, как воин снял ей сапоги, и приложил к израненным ступням какие-то травы. Он напоил её холодной водой из ручья. Она видела отблеск костра, а за ним он… А потом черноволосый, неподвижный, как камень, кочевник исчез и… Её братья и сестра, смеясь, смотрели на неё…

Я дома…

Конечно же, я ведь дома! Как хорошо дома! Пахнет просмолённой избой, свежескошенным сеном, густой туман окутал град, холодная роса промочила ноги, но она бежит по тропинке, вниз, к прохладной реке, посмотреть на зародившееся в темном массиве их древнего леса свежее, веселое утро…

Млада проснулась ранним утром от холода, идущего из земли. Она совсем не могла пошевелить окоченевшим телом. Любое движение отзывалось резкой болью.

Ашант жарил на костре перепела. И едва увидев его, девушка вновь заплакала. Щемящее, стискивающее сердце чувство тоски овладело ей. Она больше не могла сдерживаться ни минуты, вся её выдержка, смелость, решительность покинули её. Девушка долго рыдала, уткнувшись лицом в траву.

Наконец, пришло время и они, подкрепившись дичью, отправились в путь. Ашант вставил в сапоги девушке стельки, вырезанные из куска войлочного потника его коня.

– Нам осталось полдня пути, – сказал он. – Крепись.

Млада больше не проронила ни слова.

Проходя бесконечный поток разнотравья, когда солнце ещё не дошло до зенита, они остановились. В небе раздался громкий, глухой, рокочущий звук, будто бы вырвавшийся из гигантской трубы.

– Что это? – поглядев на небо, сказал Ашант. – Никогда не слышал ничего подобного.

Звук больше не повторился и воин, тревожно, внимательно озираясь, двинулся дальше.

Степь сменилась покатой долиной, внизу, за редкими деревьями, блестя на солнце, нес свои тёмные воды широкий Крин.

Весь день Ашант беспокойно поглядывал на Младу. Девушка сегодня шла гораздо уверенней, чем вчера. Но на душе у него было скверно. Всё время, что воин провёл со своей пленницей, он боролся с чувствами вины, жалости и ещё чего-то… Он раздраженно качал головой, пытался отвлечься, но эта глухая смута упорно сидела в его сердце. Они ехали, ехали, останавливались отдохнуть, и так целый день. Час за часом Ашант отводил глаза, боясь на неё посмотреть. Потом он, усыпленный жарким днем, накопленной усталостью, забылся в ворохе своих воспоминаний. Когда, вчера вечером, Млада упала обессиленная, Ашант сильно испугался за нее.

Спустившись к реке, воин увидел приближавшегося к ним всадника. Это был Берюк, старый нукер из дружины кагана Хайсы, одетый, несмотря на зной, по-боевому: в кольчугу, шлем с бармицей, за спину переброшен щит, в руках длинное копьё, на поясе висит длинный палаш.

– Ты не меня ждёшь, Берюк-гай? – спросил его Ашант.

Берюк узколиц, сильно морщинист, с землистым цветом лица и нездорово красными глазами.

– Да, давно тебя жду. – Нукер хищно взглянул на Младу, обнажив редкие почерневшие зубы.

– Что-нибудь случилось?

– Нее, ничего. Ничего, Хайсе только нездоровится.

Млада была бледна и сильно дрожала. Берюк наклонился к ней и легонько ткнул ее в грудь копьём.

– Сегодня ты умрёшь, дочь шакала. Слышишь меня?

– Оставь её, – холодно сказал Ашант. – Едем к переправе.

Они спустились по пыльной тропинке к илистому, утоптанному причалу, скрытому в зарослях тальника. Там сидело четверо круглолицых, скуластых парня, игравших в камни и при этом громко кричавших. За ними, у берега, плескался широкий понтон из грубо подогнанных друг к другу дубовых брёвен. Увидев, кто к ним прибыл, парни испуганно вскочили.

– Что встали, скоты? – рявкнул Берюк. – Вот ты, да-да, ты, подойди ко мне, – обратился он к одному толстому молодцу с глуповатым выражением лица. – Подойди, подойди, сын шакала.

Берюк достал кнут и хлестнул парня прямо по лицу.

– Переправьте нас на тот берег! – Ещё один удар. – Переправьте, живее, псы!

Старый адрагец скакал среди суетившихся ребят, визгливо орал и продолжал их избивать. Ашант равнодушно смотрел на них, жуя соломинку.

На том берегу они почти сразу же наткнулись на три изувеченных трупа. Трупы валялись вповалку, друг на друге, облепленные мухами и слепнями; один из мертвецов широко смотрел в ясное небо остекленевшими глазами, безумно оскалив рот, словно хищный зверь.

– Хорошо позабавились мы вчера, – указав на мертвецов, ухмыльнулся Берюк.

– Кто это был? – спросил Ашант.

– Рабы Мергена.

– Мерген здесь? Что он здесь делает?

– Сам Хайса его призвал, – все так же самодовольно улыбаясь, ответил Берюк. – Вчера, когда солнце только коснулось северной стороны, Мерген прискакал с тысячей воинов. Все хотят войны, – многозначительно добавил он.

– За что их убили? – спросил Ашант.

– Ни за что. Мерген отдал нам этих собак, просто так, чтобы, хе-хе, позабавиться.

Ашант искоса взглянул на пленницу – взгляд устремлён вниз, посиневшие губы что-то шепчут и шепчут. И снова на него нахлынула волна жалости к ней, и… – он боялся сказать себе это слово, но всё же, – жалости и… нежности, будь она проклята!

"Да что со мной творится? – думал он. – Что это я? Почему так? Поскорей бы дойти и отдать её, ведьму…"

Выйдя на равнину, всадники увидели огромный табун лошадей, поднимавший тучи пыли, среди них пастуха в широкополой остроконечной шапке и с длиннющей палкой в руках; по периметру стада с лаем носились лохматые собаки. Издалека, на горизонте, показалась орда – крупное селение, в центре которого высился шатер кагана, с развевающимся черно-красным бунчуком на шесте в шесть локтей длиной.

Вдоль пыльной, наезженной дороги валялись разбитые телеги, куски решеток от юрт, треснутые казаны, истлевший войлок, кости домашних животных и другой мусор, которого становилось всё больше по мере приближения к становищу.

Орда, встретившая их вонью и разноголосым блеянием овец, начиналась с обширных загонов для скота, за ними стояли наскоро поставленные, грязные палатки с плоской крышей – жилища самых бедных адрагов. Они – усталые, с сальной кожей, блестевшей на солнце – равнодушно провожали глазами кортеж, перед которым с шумом и гиканьем пробегали пузатые полуголые кривоногие дети, белые от покрывавшей их мелкой воздушной пыли.

Чем дальше, тем богаче становились дома кочевников. Убогие палатки сменили широкие майханы из смазанного жиром войлока. Майханы украшали козлиные рога с развешенными на них кусками сушеного мяса и предметами домашней утвари. Вокруг главного шатра, стоявшего в центре большой площади, расположились выбеленные извёсткой, украшенные орнаментом юрты самых влиятельных родов орды. Около каждой такой юрты в беспорядке рассеялись маленькие приземистые постройки для скота, лошадей и рабов.